ничего

В Доме культуры пахло так, как пахло всегда: Дезинфицирующим средством с санита, Пылью с больших бархатных штор, сладковатым Перегаром, въевшимся в стены за последние тридцать Лет. Дискотека была главным событием субботы. Под звуки Миража и Кармен отплясывали парочки, У стены курили старшеклассники, у входа стояла Завхоз Марья Ивановна, неусыпным оком следившая за Порядком. За пультом, сменяя прежнего диджея Витю, Который ушел в запой, стоял Лёха выпускник Музучилища, тонкий и бледный. Он чувствовал себя астронавтом, застрявшим на Заброшенной орбитальной станции. Его царство состояло из двух вертушек и колонок, Хрипевших на высоких частотах. Именно он первым делом и обнаружил ту самую записку. Листок в клетку, вырванный из школьной тетради, Был прилеплен на скотч прямо над микшером. Почерк был угловатый, хозяйский: "Ничего не ставить. Сергей Петрович". Сергей Петрович был директором ДК, Человеком мрачным и неразговорчивым. "Марья Ивановна, а что это?" Спросил как-то Лёха, указывая на записку. Завхоз лишь вздохнула. "Так и есть, Лёш. Ничего не ставь. Сергей Петрович строго-настрого сказал". "Но почему? Что значит ничего?" "А ты не умничай. Значит, нельзя ставить левую Музыку, только то, что по списку. Он тут однажды, с год назад, сам вечер вел. Так после этого," она махнула рукой, "колонки чуть Не сгорели. С тех пор и висит". Объявление было логичным, но Лёху глодало сомнение. Фраза "ничего не ставить" была слишком абсолютной, Слишком весомой. Она висела над ним, Как Дамоклов меч. Каждый раз, когда он ставил очередной шипящий трек Технологии. Что будет, если его ослушаться? Что скрывается за этим ничего? Тишина или нечто большее? Его другом был Витя, местный философ алкоголик, Вечно торчащий на крыльце ДК. "Проблема твоя, Лёх, экзистенциальная", говорил Витя, потягивая дешевый портвейн. "Запрет всегда указывает на нечто значимое. Не говорят же не дыши ядом, а говорят не Пей, потому что пить-то хочется. Значит и ничего это не пустота, а некий соблазн, Табуированный плод". Мысль Вани запала в душу. Лёша начал видеть ничего повсюду: в пустых глазах Танцующих, в бессмысленном кружении пары Алёны и Сергея, которые танцевали, не глядя друг на друга, В завывании ветра за окном. Его собственный плейлист был таким же ничего, Просто очень громким. И вот настала та самая Суббота. Дождь хлестал по стенам ДК, Народ был злой скучный, колонки снова захрипели на Бледном солнце пустыни. Лёша смотрел на желтеющую записку и понял, Что больше не может. Он дождался, когда трек Закончится. В зале повисла привычная пауза, Заполняемая гомоном и скрипом паркета. Лёха глубоко вздохнул. Он не стал искать никакой трек. Он взял микрофон. "А сейчас, друзья," Голос его дрогнул, "специально для вас эксклюзив. Композиция, которую вы никогда не слышали. Она называется 'Ничего'". Он плавно передвинул все фейдеры громкости на Микшере в ноль. На несколько секунд воцарилась Тишина, которую тут же попытался заполнить Возмущенный гул. "Лёха, ты чё врубил? Давай 'Ласковый'. Диджей, не тупи!" Но Лёха не слушал. Он смотрел на пульт, Затем пальцы его снова поползли к регуляторам. Но он крутанул не громкость, а ручку высоких частот На пустом канале, потом низких. Он добавил дилей, включил sidechain компрессор, Заставил несуществующий звук пульсировать в такт Несуществующему ритму. И ничего заиграло. Сначала это была просто Оглушительная тишина. Через мгновение она обрела плотность, текстуру. Она не была отсутствием звука, она была его Антиподом активной, поглощающей все волной. Цветные лучи от проектора, весело скачущие по стене, Начали тускнеть, будто их затянуло дымкой. Затем они вовсе погасли, не отключившись, А растворившись. "Что происходит?" Крикнула Алёна, но голос ее прозвучал приглушенно, Как будто из-под толстого стекла. Лёха, завороженный, прибавил высокие, И мир начал терять цвет. Ярко-розовая кофта Алёны стала бледно-розовой, Затем серо-розовой, а потом и вовсе оттенком серого. Серые стали лица, стены, потолок. Все стало похоже на старую выцветшую фотографию. "Что ты делаешь? Прекрати!" закричал кто-то, но голос был плоским, Лишенным эмоций, как голос робота. Лёха крутанул ручки низких частот. Ничего загудело, заворчало на неслышимых, Но ощущаемых костями частотах, и материя начала Подчиняться. Парень у стены поднял руку, Чтобы почесать затылок. Его рука двигалась все медленнее, как в замедленной Съемке. Затем она остановилась на полпути начала Терять четкость контуров. Он не исчез, он начал стираться. Сначала стал полупрозрачным, как акварельный Рисунок, потом превратился в бледную тень, А затем и эта тень растворилась монохромной мути, Заполнившей зал. Паника не успела начаться. Она тоже была съедена ничего. Люди застряли в немых криках, их рты оставались Открытыми, но сами лица расплывались, как рисунки на Мокром песке. Танец Алёны и Сергея превратился в Плавное призрачное движение двух размазанных Силуэтов, которые медленно таяли, сливаясь друг с Другом и окружающей пустотой. Лёха видел, как стены ДК становятся прозрачными, Открывая вид на село. Но и село было таким же черно-белым, Беззвучным, медленно растворяющимся. Фонари гасли не потому, что лопались лампочки, Потому что свет не мог пробиться сквозь все Сгущающееся ничего. Он оглядел зал. На месте, где секунду назад была Толпа, теперь висела лишь густая однородная Субстанция тихая, плотная, завершенная. И тут Лёха понял: он не уничтожил мир, Он лишь выключил шум. Шум музыки, шум движений, шум мыслей. Все, что он видел вокруг все эти месяцы, было Лишь рябью на поверхности из этого великого Безмолвного ничего. А он, дурак, думал, что это есть жизнь. Он снял наушники. В них больше не было нужды. Звук окончательной абсолютной тишины был совершенен Без них. На его лице не было ни ужаса, Ни восторга, было лишь понимание. Он смотрел на свой диджейский пульт единственный Предмет, еще сохранявший форму в этом расплывающемся Мире. Он положил на него ладонь. Пульт был теплым. Лёха медленно провел пальцем по Фейдеру громкости, до сих пор стоявшим на нуле, И двинул его до самого конца, до упора. Последнее, что исчезло в наступающем ничего, была Его собственная улыбка. Не было больше диджея, не было больше ДК, Не было больше просьб поставить "Ласковый май". Был только чистый, незамутненный, бесконечно Развернутый трек. И он длился вечно.