развлечения литературной жизни E

Чарльз Буковски. Классный бит! Зачитай что-нибудь. Развлечения литературной жизни. Жаркий летний вечер, очень жаркий летний вечер. Я сижу на кухне, печатка на столике из уголка, Где завтракают. Вот только самого уголка нет, А мы обычно не завтракаем, потому что нас тошнит. В общем, я пытаюсь отпечатать некий рассказец, Ну, не просто некий, довольно неприличный рассказец Для одного журнальчика. Господи, как же трудно писать! Неужели нельзя то же самое сказать полегче? Между тем одна ножка стола из-под него Выскальзывает, и мне приходится переставать Печатать, потому что кренится весь стол. И тут уже все дело в стараниях схватить печатку, Бутылку или ножку, попытаться этак вот удержать весь Мой мир. Один пьянчуга как-то ночью пнул стол по Ножке. Я попробовал клей, молоток, гвозди, Все вот это вот, но дерево расщепилось больше не Держится. Но, в общем, я стараюсь запихнуть ножку Обратно под стол. Немного выдерживают, и я выпиваю, Зажигаю себе окурок сигары и начинаю печатать, Надеясь закончить короткий абзац, пока стол опять не Поехал. В другой комнате звонит телефон, И я ставлю печатку и бутылку на пол и Встаю снять трубку. Когда захожу в соседнюю комнату, Телефон уже у Сандры, той Сандры, что с длинными Рыжими волосами, которые хорошо смотрелись издали, А как подойдешь ближе и потрогаешь, они, как она, Необъяснимо жесткие, в отличие от ее большой жопы Грудей. Я могу вставить ее большие жопу и груди В рассказец, но в них ни за что не Поверят. Этим кидовым евреям редакторам вообще Трудно чему-то верить. Как-то послал им рассказ про то, что ебу трех Разных женщин в один день. Мне не очень хочется, но обстоятельства вынуждают. А этот редактор присылает мне в ответ свирепое Письмо. "Чинаский, это изврат! Никому так не перепадает, особенно старому бродяге, Такому старому дебилу, как ты. Вернись к реальности." Тыры-пыры, все дальше и дальше. В общем, Сандра передает мне трубку. Она пьет саке холодное и курит мою сигару. Сигару откладывает. Алло! Она расстегивает мне ширинку и принимается сосать Мою дуб. "Слушай, говорю ты не оставишь меня, Нахуй, в покое?" "Что?" Спрашивает парень в телефоне. "Не ты", говорю я. Я в майке теперь беру и натягиваю ее Сандре На голову так, чтобы не отвлекала от разговора. Звонит мой Он живет в одном дворике с Пери, Гораздо больше симпатичнее моего. Но он мне сообщает, что только что ему перепала Иногда я сижу у него, пока он Дрянь и раз На липучке на маленьких весах, а его шикарная телка Расхаживает вокруг на исполинских каблуках. Я никогда не вижу ее в одном и том Же платье или одних и тех же туфлях. Однажды мы ебались, а телка--у него хорошая, Его ничто не парит, а можно ему смотреть нравится. Я по-прежнему держу трубку. "Сколько?" спрашиваю я. "Ну, для тебя, раз мы друзья, сотня дубов. Сам же знаешь, ты банкрот. Мне казалось, ты говорил, что ты величайший писатель На свете. Просто редакторы не в курсе. Ладно, говорит он. Для тебя пятьдесят". "Ты зачем эту дрянь мешаешь?" Спрашиваю я. "Секреты фирмы". "Да ладно тебе, колись. Свое на своем". "Сушеная дрочка". "Что? Твоя? Буду через полчаса". Он вешает трубку. Сандра мне отсосала, Выпрыстывает голову из-под майки, сует сигару Обратно в рот, подносит к ней зажигалку, Чмокает, оживляя ее. Я застегиваюсь, возвращаюсь в кухню, проверяю ножку Стола, опять ставлю на него печатку и бутылку. Опять берусь немного печатать. Автаягу никогда не приходилось писать в таких Условиях, да и Чиверу. Я их путаю, но знаю, что один умер, а Другой писать не может. Писать. Говно. Как-то познакомился с Гинзбергом после его массовых Чтений. Его кореша и я. Ну и крик тело. Ну и стонал однажды задиристым Городишке том, Сант-Крус. На вечеринке потом он с корешами своими просто Стенку подпирал и пытался выглядеть ученым, Пока я пьяный выплясывал. "Я не знаю, как с Чинаски разговаривать", сказал он Кому-то из корешей. Ну и ладно. Печатаю себе. меня в рассказеце этом мужик пытается Выебать слоненка в хобот. Он смотритель зоопарка, устал от супружеской жены. Смотритель хер свой засунул в хобот, шерудит им там, Как вдруг слоненок шмыгает хоботом, яйца смотрителя Тоже туда попадают. Он их просто всасывает, Ощущение отличное. Вот правда, слишком уж отлично. У мужика тут же оргазм, и он собирается вытаскивать, А слоненок держит, не отпускает. Нет, нет, нет. Это уже ад какой-то наяву. Я же пошутил, пусти. Мужик обоими большими пальцами тычет слоненку в Глаза. Без толку. Слоненок только глубже всасывает. Смотритель пытается все расслабиться, притвориться, Будто спит, разговаривать. Ты просто возьми да отпусти. Честное слово, я больше никогда, никогда не стану Ебать чужих животных. А уже три часа ночи, Слоненок его держит полтора часа. С женой никогда таких сложностей не возникает. У нее вообще хватки никакой, а слоненок держит и Все. Тут смотрителя осеняет. Он вытаскивает зажигалку, щелкает, чтоб огонек, Подносит под хобот. Хватка начинает ослабевать, И тут гаснет зажигалка. Смотритель опять ее чиркает. Без толку. Он все щелкает и щелкает. Бензин кончился, везение кончилось. Пятнадцать лет начальстве, а нутро его найдут вот в Таком виде. Он лишится работы, а то и похуже. "Эй, дрочила мудрый, верещит из другой комнаты Сандра. Хорошую срань хоть сочиняешь?" "Ну, только пока не знаю, чем закончить". "Пусть бомбу, нахуй, сбросит". "Э, это здорово. Так и поступлю. Никто, никто таких рассказов еще не писал". Тут ножка стола сдается, я еле успеваю схватить Бутылку, а печатка грохается на пол. С Мейлером или Толстым такого не бывало. Я делаю глоток из бутылки, затем иду к старой Своей печатке. Не подыхай тут у меня, хуйня. Вообще никак не надо. Она точно приземлилась в Тайме. Я сажусь на жопу, тяну руку, Стучу по клавишам, печатаю. Не подыхай на моей вечности. Она берет и печатает мне в ответ. Вот так вот. Крутая, совсем как я. Я отхлебываю радостно, празднуя за нас обоих. А потом меня осеняет. Я решаю печатать на сраном полу. Я закончу писать этот сраный рассказец на сраном Полу. Селин бы в такое въехал. И тут невообразимый вой с неба плюс взрывы, А также ощущение необъявленной войны. Это осколки тошнотворного, разлетающегося яростного Бляского стекла разрывают стены окна, всякое такое. Ни шанса в Дикси, нигде ни шанса. Бинга Гросби трясется и грюкает в гробу. Это война. Война в Восточном Голливуде, совсем рядом С голливудскими западными бульварами, возле Круглосуточных ларьков с хавчиком на вынос, рядом со Мной, рядом с нами. Они много лет пытались зачистить район, но все Только хуже. Извините, но можно я расскажу про Лучшее, что могу припомнить? В смысле, когда свеча горела высоко, жизнь была Наконец-то хороша. Один сутенер снял целый квартал с южной стороны по Голливудскому бульвару. Ну, не совсем весь квартал, но большую его часть Между торговой точкой Стрип-баром, где девушки у Него сидели в окнах и типа домашних обстоятельствах Кресло, телик, коврик, иногда кошка или собака, Занавески. И девушки там, бывало, просто сидели в Окнах, почти стеклянные, как восковые. И если не всегда красивые, то, я считал, очень Храбрые или, на худой конец, слегка доблестные. Все для того, чтобы клиенты могли в свое Удовольствие и как надо выбирать. Вот сутенер с совершенным стилем, но, очевидно, Совершенной выгоды срубить не сумел. Однажды вечером после восемнадцати ночей они были на Месте, а на следующий вечер уже нет. Но меж тем я выглядываю на крыльцо. Сандра за мной. Вымя свое уперла мне спину. Взрывы таки кишат. Вокруг летают молнии, просверки, Кинжалы стекла. Я напяливаю темные очки защитить Глаза. А на Западном стоит большой старый отель. Восемь или десять этажей. Весь битком набит торчками, шлюшками, шмаровозами, Преступниками, безумцами, безумицами, Имбецилами и святыми. И на крыше этого отеля стоит голый черный парень, А мы видим, что он голый, черен, потому что Полицейский вертолет, что всегда жужжит над Голливудским и Западным, светит на него со своими Огнями. Там его видно отлично. Однако вертушки не пригоняют патрульные машины. Нет нужды. Ее нет, коль скоро мы и дальше Будем истреблять друг друга. Нас защищать не стоит. Мы не имеем значения, потому что все три тысячи Нас, по оценкам сбившихся в этом районе на данный Момент, не способны предъявить всем скопом общую Сумму, скажем, в два куска. И у нас нет дома, из которого выйти, да И без American Express обходимся. Поэтому с точки зрения закона мы можем убивать друг Друга, пока юшка наша не побежит. Черт нет, не пойдет, не потянется густым, Тупым, вонючим, красным солодом по улицам. Мы смотрим вверх, а голый черный и дальше швыряет Пустые винные бутылки. Под ревущими прожекторами вертолета он сияет, Как жаркий кусок угля. Выглядит хорошо, злобно. Дьявольская просто сцена. Нам всем нужно размотаться, а мы так редко это Делаем. Ебемся и пьем, курим, И все у нас сплющивается. А он свое получает. Вот сейчас. Он орет. Мы друг друга так ненавидим, что и впрямь есть Чем заняться. И вот его бутылки с ревом несутся Вниз. По большей части разбиваются о тротуары, Верхушки двориков, но некоторые отскакивают, Как одержимые, не бьются или не бьются целиком и Вламываются нам в окна. И это как-то грустно, потому что мы бедны. Лучше было б, если б мы швыряли эти бутылки Аж в какие-нибудь окна в Беверли-Хиллз. Затем я вижу, как с заднего дворика выходит Большой Сэм. Он на антидепрессантах и выходит во двор, И встает под всеми этими летающими и бьющимися Бутылками и смотрит вверх на голого черного. Большой Сэм вынес дробовик. Потом замечает меня. Отчего-то он считает меня своим Единственным другом. Может, он и прав. Я никогда не видел его таким чокнутым. Он ко мне подходит. Хэнк, мне кажется, Я должен его пристрелить. Как ты думаешь? Лучшее правило в любой данной ситуации делать то, Что ты хочешь. Не сказал бы, что дробовик на Такой дистанции чего-то добьется. Сэм меня считывает. У меня еще винтовка есть. Я бы не стал в него стрелять, Сэм. Это почему? Да черт его знает. Как поймешь, скажешь мне. Он закидывает дробовик на плечо и отваливает к себе Во двор. Длинные бутылки продолжают прилетать, Но уже отчего-то не так интересно. Кто-то уходит обратно к себе во дворике. Зажигается свет постепенно. Наконец даже вертолет улетает. Еще несколько бутылочных кряксов, и все стихает. Внутри переключаюсь с вина на виски. Трудно печатать жопой на полу, и меня уже не Колышет ножка стола. От виски мои крохотные ревеки укладываются во фразы, И я врубаюсь и уже почти готов сбросить бомбу, Как в дверь стучат. Должно быть, тот самый приятель. Когда я выхожу, Сандра держит его в дверях, но Рукой оплела ему яйца, а он мне улыбается и Говорит: Сандра всегда ко мне гостеприимна, Но у нас же к черту нет коврика "Добро Пожаловать". Так что стараемся, как можем. Сандра спускает его с проволокой ему голове, И ему думал говорить, что он говорит. Я выношу стекло и бритву. Мы садимся, и его все устраивает. И вот у нас уже все готово. Каждый берет свое и ждет, но ждет недолго. Я знаю, что если он перестарался, я отзовусь Соответственно. В таких случаях я сатанею. Не к людям, разве что устно. Вещи ломаю. Зеркала, стулья, лампы, унитазы. Хватаюсь за ковры, переворачиваю их. В общем, и только-то. Тарелки никогда тут не бьют. Жду. Все в порядке. Мне вполне себе хорошо. Где Дива? Спрашиваю я. Дива это его старуха. Того, которой много платьев и туфель. Посуду моет, говорит этот парень. Редкая она женщина. Носит платья и высокие каблуки. Еще и посуду моет. Я вручаю ему две двадцатки И десятку, а он отдает мне чек. Я все равно лучше улетаю от бухла, сообщаю я Ему. С этой дрянью нет пункта назначения, Просто отпадает, а потом себя снова подхлестывать Надо. Как набудишься, бинтовав, чем не принято Говорить, заряжаешь бухать. Это как Христа узреть, а? Бухло тащи как-нибудь. Лучше, чем Христа. И колючек тебе не надо. Снежное ничто. Он идет к двери. Его крохотные жопки слишком туго в штанишках. У двери поворачивается, скалится. А что тут за шум был недавно? Какой-то черный, сихнутый, как его шкура. Не моя. Этот парень уходит. Сандра трудится на столе, и процесс подготовки ей, Похоже, нравится больше, чем каким мне. Я знал, что наутро у меня будет самоубийственная Башка, что стены будут темно-синие, а всякий смысл Окажется бессмысленным. Это как вычитание из вычитания, как кошки с Собачьими мордами, как луковицы на паучьих ножках. Американская победа как занавес блевоты. Ванная с одной сиськой, одним яйцом. Унитаз, что смотрит на тебя взаправдашним Непроницаемым лицом взаправдашной мертвой матери. Но утром этим будешь заниматься, когда до утра Доберешься. Я ору Сандре. Я сам сделаю все в следующий раз. В последний раз, когда делала ты, был полный пиздец. Мы с ней опять за старое. Ссоримся из-за хуйни. Потом начинается что-то другое. Раздается этот жуткий смертельный вопль женщины в Страхе за свою жизнь. А еще орет и другая женщина. Блять, ты блять, я тебя убью, блядина! Мы снова выходим наружу. Несется из этого же отеля. Одна женщина свисает из окна девятого этажа. Истинно на одной руке и ноге. Почти все ее тело болтается и готово упасть. Другая выглядывает из-за нее сверху и колотит ее Каким-то предметом. Это никак не заканчивается. От звуков больней, чем от воображаемого урода, С которым кто угодно, даже отдаленно может начать Помышлять сюда. Вертолёт. Он мигает и щупает своим светом мучения этих тел. Вертолёт парит и кружит, светя своим огромным Прожектором на дам, которые продолжают как таковые. Снова выходит Сэм с дробовиком. Смотрит на меня. Я говорю: "Сэм, валяй, Пристрели этих шлюх. Они слишком галдят". Сэм поднимает дробовик, целится, стреляет, Сбивает чью-то телевизионную антенну. Та падает, вихрясь ветками и проводами. Это вечно бесплодное дерево ныряет в свою Заслуженную тьму. Сэм опускает дробовик, Опять заходит к себе во дворик. Мы с Сандрой уходим к себе. Я иду в кухню, смотрю на печатку на полу. Пол грязный, печатка грязная, печатает грязные Рассказики. Снаружи вопли не стихают, Неулаженные. Я вспоминаю про виски, Начисляю себе, выпиваю. Вот поэтому я и стал писателем. Вот поэтому пропился с боями с фабрик. Вот в чем смысл и путь. Снова захожу в другую комнату. "Похоже, я сегодня этот рассказ не допишу", говорю я Сандре. "Кому не поебать?" Спрашивает она. "У тебя душа сороконожки", Говорю я. Нет ничего приятнее, чем быть неприятным, Когда ничего больше не остается, а обычно ничего Другого и не остается. Я беру Сандру за руку, беру бритву и говорю: "Я же говорил, что в следующий раз все сделаю Сам". Наклоняюсь к ней и с некоторым траурством так И делаю.