Четыре истории о тех, кто жив, осуждаем, забыт и не прощён

Нас окружает бесконечный лес. Могло бы показаться, что мы потерялись во времени. Могло бы показаться, что человека еще или уже не Существует. Но у нас есть ориентир, дающий знать, Что мы не одни. Лес разрезан просекой, вырубленной строителями Некогда существовавшей империи, перемалывавшей в Своих жерновах всех несогласных. И кажется, что вместо выдуманных меридианов планету Огибает вполне ощущаемая линия электропередач. Можно идти вечность, и после трех дней пути начинает Казаться, что конечной точки не существует, Что все эти провода, висящие над головой, просто Чья-то глупая шутка, что это не прямая, Это клубок, обматывающий планету в колючую Проволоку. И мы, это маленькие людишки, Наблюдающие все это снизу. И тот, кто заматывал нас, заботливо проложил не Просто так, кинув, а на подставки, на крепежи. Заботливо, очень заботливо, чтобы мы не поранились, Чтобы могли проползти под этими шнурками, чтобы Планету не задавило и не вытек из нее весь Сок и мякоть. Не меняющийся пейзаж забывается, Сворачивается сам в себя, размазывается под дождем и Повторяет себя снова и снова. Только шум ветра, качающиеся провода. Изредка все это нарушает крик птицы, предупреждающий Местных обитателей о том, что идет человек. Один раз нам встретился лось, похоже, что его Животный страх перед неведомым гораздо сильнее, Чем твои мои страхи вместе взятые. Я развлекаю тебя как могу, чтобы ты не думала, Сколько еще идти. Я рассказал тебе сюжеты всех Фильмов, что нам не довелось посмотреть вместе. Я пересказал тебе Ремарка и Кнута Гамсуна с его Норвежским лесом и голодом. Все, как и у нас с тобой. Ты голодна. Ты в нашем личном норвежском лесу. Желтые ягоды не спасают, не питают, Не дают сил. Желтые ягоды прячут тебя от меня В кустах на несколько минут, чтобы после мы могли Снова продолжить движение. Конце концов, находясь в такой глуши, забываешь о Том, что случилось с миром. Забываешь о том, что ракеты ударили, а люди Превратились в зверей. И мы переводили взгляды от свиней к людям, от Людей к свиньям снова и снова, всматриваясь в лица И тех, и других. Но уже было невозможно определить, кто есть кто. Меня вытаскивают из камеры и ведут по длинному Коридору, по бесконечно длинному коридору. Руки наконец развязали, они вновь наполняются Кровью, еще горячей молодой кровью, А тьма наполняется светом, настоящим живым светом. Это совсем не то что масляная лампа, горящая на Стене возле стражника, уснувшего мирным сном, Пока ты считаешь последние минуты своей жизни, Трясясь от холода и замерзая от безысходности. Выводить меня не стали. Видимо, еще рано. Видимо, не все еще собрались. Толпа хочет зрелищ, толпа хочет суда, Но она еще не на пике. Не все находящиеся на площади еще слились в едином Порыве. Один из стражников развернулся и пошел Назад. Второй поравнялся со мной, посмотрел прямо в Глаза, устало выдохнул и протянул мне сигарету. "Спасибо". Я хотел было спросить огня, Будто бы все это происходило мимоходом, будто я Просто шел по улице в дождливый день и, промочив Свой коробок со спичками, попросил у первого Встречного выручить меня, спасти меня. "Точно, извини", сказал он и дал мне прикурить. Это моя последняя сигара. Ночь тянулась бесконечно долго, но последнее Удовольствие, кажется, кончается после нескольких Затяжек. Привели тебя. Я не знал, хочу ли я этого. Наверное, мне уже было неважно. Я знал, что мы умрем. Знал, что у нас Будет всего лишь несколько секунд, чтобы посмотреть Друг на друга, посмотреть друг другу в глаза перед Тем, как под ногами пропадет пол и наши петли Затянутся. Я никогда не присутствовал на таких Показательных казнях и понятия не имел, как же Все-таки выводят приговоренных, вместе или по Очереди, ведут ли с разных сторон площади или вешают Поочередно. За сутки твои глаза выцвели, стали цвета этих Закопченных стен, и улыбка не сверкала, подобно Наточенному и начищенному топору овоща. Твое лицо не выражало ничего. Стражники о чем-то перешепнулись между собой. Тот, что привел тебя, спорил и пререкался, Но в конце концов согласился с моим. У вас три минуты. Они отошли метров на пять вглубь туннеля, во мрак. Все они понимают. Понимают, что то, что сделали мы С тобой, естественно, что каждый кричащий сейчас на Площади мечтает и грезит об этом. Это преследует их во снах. Но они трусы, они никогда себе в этом не Признаются. Им приходится порицать нас, требовать Выкачать наши с тобой жизни из тел. И радостный громила, спрятавший лицо под маской, Не дрогнув, сделает это, просто дернув рычаг. Мы смотрим друг другу в глаза. Поздно говорить какие-то слова, они теперь не Изменят ничего. "Прости", говорю тебе я, Роняя взгляд. "За что?" Улыбнувшись, не мигая и этим пытаясь поднять мой Упавший, проговариваешь ты. Мы все сделали правильно. Да, да, правильно. Мне нужно узнать у тебя кое-что. "Что?" ты спрашиваешь резко, посереденев. Если ад существует, мне искать тебя там? Ищи. Шаги. Стражники опускают свои забрала, тычут в спину не По-настоящему, театрально и разрешают медленно Подняться по лестнице. Раз, два, три, четыре. Рев толпы нарастает. Пять. Дверь открывается. Шесть. Солнце ударяет в глаза. Семь, восемь, девять. Очередной артиллерийский обстрел. Мы укрываемся в ближайшем доме. Особняк начала восемнадцатого века. Как же нам повезло! Ты, конечно, этого не знаешь. И если бы не война, я бы долго и С упоением рассказывал тебе о всех тонкостях Архитектуры этого дома, что был возведен великими Мастерами, имена которых стерты из всех списков. Если бы не война, глазницы окон не пустовали бы. Холодный, пробирающий до костей ветер не пел бы, Прохаживаясь по комнатам, и пыль бы не танцевала, Оседая на брошенных кроватях и пустых книжных Полках, вздрагивая от каждого удара бомб. Но стекла выбиты, каменные ограждения рухнули с Крыши вниз, порушив сугробы, в недрах которых Покоятся оставленные садовником цветы, увядшие без Его работы, засохшие без его любви. Но колонны у входа приветствуют нас. Но колонны у входа переживут любую войну. Роскошная лестница, портреты красивых людей, Каждый на своем месте, каждый в раме, столь же Изящно выточенный, как и сами эти картины, Написанные неизвестными мастерами пера, которые Заботливо оставили свою подпись в углу. Они тоже стерты из всех списков. Тут нет никакой еды. Все, что можно было съесть, давно уже вынесли. То, что может кормить веками душу, не тронули. Но какой может быть дух в истощенном истощенными Саднящим теле? Над нами свистят снаряды. Мы поднимаемся по ступеням. Массивная дубовая дверь с скрипом отворяется, И, как настоящий джентльмен, я пропускаю даму Вперед. Все те же лица глядят с поиндевевших Портретов. Огромный холодный зал, который никто Никогда больше не отогреет, даже если вместо двух Наших струек пара изо рта случится пожар. Никто и никогда. Крыша разорвана пополам, И сквозь дыру видно синее небо, бесконечно Простирающееся во все стороны, без облаков и без Солнца, никому и ничем не обязанное. Ты идешь к фортепиано в углу. Ты, не зная, ударяешь по клавишам, и ветер рад Собеседнику. Где-то рядом упала бомба. Мир пошатнулся, но он стоял. И нас это не так уже и страшит. Сыграй, просишь ты. Я не могу найти эту банкетку, чтобы присесть, Но стоя выходит живее. Я играю немецкий реквием Брамса. Не строят клавиши, режет уши. Ты улыбаешься. Свист нарастает, он становится громче музыки. Говорят, в одну реку дважды нет входа. Говорят, бомбы не падают два раза в одну и Ту же воронку. Я докуриваю последнюю сигарету, бросаю смятую пачку В урну, тяну дверь на себя. Кондиционер приятно приветствует меня. Очередь пополняется еще одним человеком, И я стою за тобой. Тебе пробивают помидоры и молоко, мне пробивают Дыроколом легкие. И когда ты набираешь пин-код от Своей карты, машинально бросаешь свой взгляд на Меня, не подсматривает ли кто. И он не задерживается ни на секунду. Мы стерли друг друга из памяти. Мы не смогли друг друга простить. Сердца были проткнуты одной и той же спицей еще До легких и до тяжелой жизни, где приходится Экономить, бежать и, вдыхая под кондиционером, Выходить под палящее солнце. Бесконечная пытка. Вот это уже похоже на правду. Конец.