Генри Миллер

Когда мне было лет десять или двенадцать, я активно пинал мяч в школьной коробке. Обычно там играли парни постарше, я приходил и робким движением губ просил к ним присоединиться. С лицами полного равнодушия случались единицы таких случаев, когда мне было дозволено. Я за воротами выходил и проверял поле на наличие знакомых лиц, и их там не обнаружив, я был сам счастливый на земле. И в ту же минуту срывался с места и путался под ногами, редко касаясь мяча, много бегая, иногда выбивая. Я смотрел на них и на белую сферу, что словно нимб, как будто только что мне оформили аудиенцию на Олимп. Их лица уже тогда запачкали темные волосы, их сиплые возгласы недосягаемы, как самолетные полосы. это глупое восхищение, гипербола растекалась на такую наивную, нелепую детскую радость. И вот сейчас я встречаю их иногда, идя по дороге. Уставшие, постаревшие, растолстевшие полубоги, работающие охранниками или дворовых шиномонтажах. Я невольно отвожу взгляд, потому что грустно и страшно. Они иногда приходят на поле и бьют, хотя и в завязке. Потом выходят на стадион, пока за бровкой жена с коляской недовольных ожидает клац опастей по смартфону. Они делают дубли, смиренно идут обратно до дома. И внутри все сжимается от трагизма происходящего. Неужели все кончается так? По-настоящему. И внутри все сжимается от трагизма происходящего. Неужели все кончается так? По-настоящему. Ты можешь восхищаться учеными, политиками, в конце концов, но ты больше никогда не встретишь никого круче тех пацанов. И внутри все сжимается от трагизма происходящего. Неужели все кончается так? По-настоящему. Сейчас можешь восхищаться учеными, политиками, в конце концов, но ты больше никогда не встретишь никого круче тех пацанов.