Сверчок E

Мы довольно близко видели смерть и, пожалуй, сами могли умереть. Мы ходили везде, где можно ходить, и смотрели на все, на что можно смотреть. Мы влезали в окопы, пропахшие хлорпикрином и пролитым в песок саке, где только что наши кололи тех, и кровь не засохла еще на штыке. Мы напрасно искали домашнюю жалость, забытую нами у очага. Мы здесь привыкали, что быть убитым входит в обязанности врага. Мы сначала взяли это на веру, но вера вошла нам в кровь и плоть. Мы так и писали: если он не сдается, надо его заколоть. И, честное слово, нам ничего не снилось, когда, вернувшись в углу, мы дремали в летящей без фар машине или на твердом полу. У нас была чистая совесть людей, посмотревших в глаза войне, и мы слишком много видели днем, чтобы видеть еще во сне. Мы спали как дети, со скрытыми ртами, кое-как прикорнув в тычке. Но я хотел рассказать не об этом, я хотел рассказать о сверчке. Сверчок жил у нас под самой крышей, между войлоком холстом. Он был рыжий толстый, с большими усами и кривым, как сабля, хвостом. Он знал, когда петь и когда молчать, он не спутал бы никогда. Он молча ползал в жаркие дни и грустно свистел в холода. Мы хотели поближе его разглядеть и утром вынесли за порог. И он, как шофер, растерялся, увидев сразу столько дорог. Он удивленно двигал усами, как и мы, он не знал почему. Большой человек из соседней юрты подошел вплотную к нему. Я повторяю, сверчок был толстым, с кривым, как сабля, хвостом, но всего его маленького можно было накрыть дубовым листом. А сапог был большой, сорок третий номер, с гвоздями на каблуке. И мы не успели еще подумать, как он стоял на сверчке. Мы решили, что было бы смешно сердиться, и завели разговор о другом. Но человек из соседней юрты был молча объявлен нашим врагом. Я, как жизнь, спутал в своем рассказе и важное, и пустяки, но товарищи скажут, что все это правда от первой до последней строки. Где же мой дом? А где же мой дом? Где же мой дом? А где же мой дом? Где же мой дом? А где же мой дом? Где же мой дом? А где же мой дом?