Выдох E

На земле опять настало утро, лезет в окна тусклая Заря, и, старея с каждою минутой, Из постели вылезаю я. Зашипел сердито старый чайник, Верный и единственный мой друг. Ложка в чашке звякает печально, Этот звук единственный вокруг. Выходить из дома неохота, но идти придётся, Хошь не хошь. Собираюсь, подавив зевоту, суну в голенище финский Нож. А на улице толпа пещерных, злобных и затравленных Существ, харь звериных и умом ущербных, И над ними верховодит бес. Суетятся в каждом переулке, поспешая брюхо набивать, Жалкие, тупые недоумки, коим друг на друга Наплевать. Умиляясь на своё везенье, На работу шествуют они. Чувствую тупое омерзенье: словно предо мною пауки, Словно предо мной сороконожки, Крысы, жабы, гады всех мастей всех напоминают Понемножку, только вот ни капельки людей. Думаю, в пещере позабытой, древней, Тёмной, мрачной и пустой, человека помнят Сталактиты, а последний вымер в мезозой. Мы же все пародия дурная, отражение в зеркале Кривом, и не видно ни конца, ни края этой Смеси трусости со злом, похоти с предательством и Ленью, алчности с коварством и враньём. Покрываем землю смрадной сенью и плодимся снова день За днём. Учат жить блудливая монашка и Проворовавшийся святой, и пророк, Прикладываясь к фляжке, гонит про смиренье и покой. Опоённая чумой гламура, под пустое трёканье Попа откровения белобрысой дуры, Как Писание, чествует толпа. Между делом праведники эти, восхваляя вонь отхожих Мест, возвели в почёт и добродетель воровство, Предательство, инцест. Я готов понять педофилию, пьянство, Геноцид, каннибализм, чтоб чудовищней казаться миру Сквозь стекло стереотипных призм. И глухой вечернею порою удавить и обесчестить блядь. Раз любовь придумана не мною, так не мне её И отменять. Я готов участвовать в расстрелах, Вышибать скамейки из-под ног, лишь бы только выйти За пределы и распаду подвести итог. И хочу идти я по дороге в сумерках, Держа в руках топор. Слишком много на земле двуногих, По любым раскладам перебор. Слава богу, вечер наступает. Можно возвращаться мне домой. Чашка, ложка, чайник закипает. Быт убогий, но такой родной. В кокон одеяла завернувшись, на кровати вновь Застыну я, чтоб утром тяжело проснуться, Лишь забрезжит тусклая заря. Я мерзавец, алчущий крамолы, ненавидящий родной Народ, желчный, недобитый алкоголик и Морально-нравственный урод.