Брянский шум. Тристория. Глава вторая

Она приснилась мне под утро: девочка не девочка, Обезьянка не обезьянка. От горшка два вершка. Смешная. Голосок буратиный, глазки искрящиеся, Чуть косящие, очки в тонкой оправе крупной вязки, Шапчонка разноцветная с помпоном, Непальская или тибетская. Ехала на соседнем со мной сиденье в одном Припозднившемся троллейбусе номер шесть. Обняла рюкзачок. Смотрит весело, уверенно, вызывающе даже и рот от Уха до уха. Мультяшная такая вечная улыбка. Ну не бывает же таких существ, подумал я. А водитель объявляет остановку: "Речной порт". И она буквально выкатывается в темноту, Оставив на сиденье какую-то игрушку. Я машу рукой, вскакиваю, бегу следом на улицу под Свет фонаря, а она уже метрах в ста на Своих роликах. "Постой!", кричу, "Ёжка!" И она оглядывается, разворачивается и в Считанные секунды возвращается, Помогая себе длинными руками и превращая лужи на Асфальте в белые брызги. Смотрит благодарно хитрыми глазками через круглые Стеклышки тянет обезьянью лапку и звонко так Говорит: "Спасибо. Откуда ты знаешь, что Ёжка?" Говорит на "ты", будто мы знакомы сто лет, Хотя мне под полтос, а ей... Сколько же ей? Смотришь зверек самый настоящий. А может, и девочка лет десяти, А может, и старушка волшебная, из этих древних Лесных, Без возраста которые. "Ну, не знаю", говорю. "Ты такая... Ёлка, Ёжка". "Ну, главное, что не ёжжжка", морщит крохотный носик Она. "А ты кто такой?" "Акой", отвечаю в рифму, и мы оба хихикаем, Тут же становясь одного возраста. "Перевертыш, значит", со знанием дела тянет Скрипучая Ёка. "Как так перевертыш?" Спрашиваю. "Акой, Ёка, Ёка, Акой. Не заметил, что ли?" "Точно", говорю, "не заметил как-то сам". Молчим и разглядываем друг друга. "Давай провожу, что ли", говорю. "Шестерка моя все равно уехала. Тебе в какую сторону?" "Да я же на колесах пятнадцать км в час", Удивляется Ёжка. "Как ты меня провожать будешь? Бегом разве что". А тут и сам догадываюсь, что не поспеть мне За этой мартышкой, как ни старайся. И вид у меня такой, наверное, что она мелко Трясется от смеха и сжаливается. "Ладно уж, давай прогуляемся, буду круги вокруг тебя Наматывать". Так и решаем. И идем вдоль реки по тополиным улицам. И запах тополей после дождя стоит такой, Что только в детстве и во сне бывает. Аж голова кругом. А может, и от того, что Ёжка носится вокруг Меня на своих роликах, юркая, веселая и ни капельки За день не уставшая. "Снится мне все это?" Спрашиваю. "А то", соглашается она. "Не видишь, что ли?" Так мы и познакомились. Жила Ёжка на чердаке здания речного порта. Раньше это была просторная бревенчатая изба. Теперь у реки красовалось современное, Но не лишенное привлекательности здание с круглыми Окнами в стенах цвета морской волны, Белыми барельефами дельфинами, а крышу венчал шпиль С часами и звездой на самом верху, Белой морской звездой. Ремонт еще продолжался, здание пустовало. К открытой двери чердака была приставлена надежная Лестница, по которой Ёка взлетела, Не снимая роликов. Забралась, высунула голову, скорчила рожицу. "Спасибо", тоненько прошептала и потрясла своей Игрушкой в длинной лапке. Я, задрав голову, улыбнулся темному силуэту с Помпоном на фоне сумрачного неба. "Ты хороший. Смотри, раз перевертыш", Пискнула она и исчезла. И тут же явлено мне было первое Ёжкино чудо: На невообразимой высоте, бескрайнее, Сменив ночной мрак, раскинулось солнечно-зеленое Поле трав. Исполинские руки ветра нежно раскачивали Изумрудные заросли, и вместо каждой звезды на этом Новом небе зажглись яркими желтыми искрами майские Одуванчики. Целые облака цветов постарше, опушившихся и Сливающихся в одно, шевелились в логах и на берегах Скрытых травой ручьев. Этого нельзя было видеть, но я видел, Как белые парашюты семян медленно плывут от одной Пушистой туманности к другой. Забыв принцип дыхания, я смотрел и смотрел в Нависший надо мной одуванчиковый космос, Пока не появилось чувство, Что небо на самом деле было таким всегда. В другой раз была пригородная дорога, Вроде бы как по старой улочке, расцвеченной Солнечными пятнами качающимися тенями липовых крон. Пес мирно дремлет у поленницы, ухом дрогнул на мои Шаги, вздохнул по-человечьи. Все звуки глуше перед закатом. Золотистее блики на листьях и куриных клювах, В бутылочном стекле и прислоненной к штакетнику Косе. За толстыми стенами летнего воздуха еле слышно Вскрикнет невпопад петух, да не какое-то кукареку, А явственно так: "Офигенно!" Хрустит под ногами песок, и то ли за молоком Я иду, то ли проведать брошенный огород. И рыже внизу, и зелено вокруг, И желтым выкрашено сверху. Незаметно и тихо, но пульсирует медленно вокруг Живое, такое, что ты идешь, и оно этому радо. Вот кладут брусчатку двое в тельняшках, И кто-то из них почему-то знаком, улыбается, Узнает и меня. Здороваемся да спрашиваю, Вдруг вспомнив: "Как там тетя Ася?" А он рукой седеющие вихры со лба отметая, Говорит: "Да вот там теперь вроде она". И молотком указывает на дом, которого я не видел Раньше. А дом на отшибе, чуть в поле, Не на улице. Каменная двухэтажка, Да старинный такой, что удивляюсь столько раз тут Ходил. Почему ж никогда не обращал внимания? Серо-желтый, ветхий, словно квадратный дед на пне. Дом встречает в конце узкой тропинки, И вьюнок бежит по колоннам у единственного подъезда. Окна высокие и узкие, как в замке, А внутри сразу становится прохладно и пахнет сухим Трехсотлетним деревом. И пока поднимаюсь я по скрипучим ступеням на второй Этаж, я, конечно, понимаю, что нет и не было Здесь тети Аси, но что я с самого начала Шел к этому дому, и лестница ведет не на Площадку с дверьми в разные квартиры, А сразу в огромную комнату с открытым окном и Вьющейся прозрачной занавеской. И солнце через узкий прямоугольник светит мне, Поднявшемуся над липовыми кронами, Прямо в глаза. Щурясь иду к этому окну, Потому что знаю, за ним есть еще яблоневый сад И что, вытянув руку из окна, можно даже сорвать Яблоко. Но отвлекаюсь на какую-то книгу, Потом на другую. И такие они древние и незнакомые, и такие в Них шершавые страницы, неопознанным гербарием Заложенные, что когда снова поднимаю взгляд, Солнца уже нет. Еле-еле последние лучи пробегают по Набежавшим облакам. Тихо становится, будто и не было никакой улицы, Будто и нет мира, а только либо занавесь шуршит На прохладном ветру, либо мотылек, Забившийся под отошедшие обои. Тускнеют предметы медленно, но различимо глазу. И вот оно выползает из щелей в полу одиночество. Я не вижу его, но ощущение, ползущее по ногам, Молча говорит, мол, нет больше улицы и мира Нет. И тети Аси никакой нет и не было, А есть только эта комната в доме да уходящее Солнце. И включается радиоточка, скрытая за какой-то Портьерой. И голос, знакомый чуть ли не с Младенчества, молвит: "Тихий ужас на Радио России". И снова падает тишина. Точно в этот момент я вспоминаю, что есть такая Программа целый час тишины в эфире, Но не простой тишины, не мертвой. Эта тишина вдруг оживает на грани слышимости. Так что нельзя сказать, молчит ли радио, Но ты точно знаешь, что за этой тишиной что-то Есть. Оно появляется плавно, словно скрытый легким Статическим шипением самолетный гул где-то высоко, Высоко в небе. И это не из окна, Это точно исходит прямо из динамика приемника, Похожего на какой-то странный круглый пластмассовый Зубастый рот. Шорох в углу? Нет, это тоже оттуда, Откуда и самолетный гул, будто мышь царапнула. И крик Такой тихий, далекий, даже не крик, А эхо, эхо крика за какими-то болотами в Черной пустоте радиодыры. Есть он или нет, но я его слышу. Для меня он точно есть. И забились перепончатые крылья, стараясь вырваться Наружу, прямо сюда, в комнату, Уже ставшую черным коробом с одним лишь похожим на Гроб прямоугольником тающего света. Одиночество добирается до горла, И я даже не замечаю, как это происходит. Но я давно застыл и остыл, только глаза широко Распахнуты, и в них отражаются два окна. Из приемника невозможным басом, Растягивая слова, начинает говорить некто. И это не человек, это вообще не что-то с Планеты Земля, но оно говорит на незнакомом, Но явно языке. Это точно не стихи. А если стихи, то это точно не добрые стихи. Они медленно плывут ко мне в темноте и, Обвиваясь вокруг головы, втекают в уши, Закрывают глаза. И когда я оседаю на пол, то даже этого Не ощущаю. Просто смотрю в окно с последней надеждой, Что оттуда явится помощь и все закончится. Но нет этой помощи. Чудище продолжает мычать заклинание с таким Эффектом, будто на голове у него какой-то жбан. И это не смешно, а от этого еще страшнее. Потому что если оно с легкостью расколет этот жбан, То окажется прямо здесь, в комнате. И я не хочу, не хочу его видеть. Я не желаю этого больше всего на свете. И тут появляется Ёжкин силуэт. Я вижу, что это она, узнаю по стеклышкам очков. Она снимает их быстро. Птицей перелетая раму окна, садится рядом со мной на Пол. Я таращусь в ее глаза, не способный произнести Ни звука, потому что холод уже сковал горло. Йошка быстро склоняется надо мной, берет меня губами И выпивает мой страх. Минутой после в комнате золотой летний вечер. Пылинки медленно кружат возле ее волос. Я против света не вижу, но знаю, что она Улыбается. "Не бойся больше",-говорит и протягивает мне яблоко Из сада, что нежно, нежно шуршит за окном. Йошенька, вы очень высоко меня цените, А я ведь тяжелый человек, трудный в общении, Шершавый, можно сказать, и взаимностью вам должной Не отвечаю. "И так меня сие печалит", Говорю я много позже, когда мы идем по променаду Города Кранц и Балтика накатывает пеной из темноты Слева. "Полно, сударь мой,"-отвечает она. "Вы сами не знаете, что говорите". "Почему же? Очень знаю даже," говорю. "Вот вы ко мне с ласкою, с чаем да Бутербродиком, а я хмуро пью коньяк и бурчу, Что нежность покинула сердце мое, И не дождаться ее более никому и никогда". Кассиопея буквой дубль-вэ смотрит на нас сверху. Дети проносятся мимо на досках, говорливые парочки Снуют, а мы движемся медленнее всех, Под локоточку схватившись, чтоб ветер с моря вдруг Кого из нас не унес. Серенький котенок обернулся хвостиком на скамейке, Мирно помаргивая голубыми глазками. "Много вы о себе понимаете, сударь мой,"-улыбается Она. "Так-то оно так, но залитую коньяком нежность Вашу мне уж поверьте на слово виднее". "Не плачь по мне, Алевтина", Начинаю манерно петь я на мотив арии из Эвиты, И мы смеемся. Спустившись по ступеням в парк, Проходим под фонарями, стилизованными под прусскую Старину, и тени наши в круглых пятнах их света Движутся по часовой. Тут жарко днем, а сейчас самое время плыть аки Двум лебедям в солнечной прохладе по мокрой Набережной, по брусчатке тротуаров, Когда кажется, что шагаешь прям по многочисленным Черепашьим спинам. А вот там в окне поэт придумывает рифму к Слову рифма. А вот там над аркой квартира Птеродактиля Петра, а напротив кирхи бродит среди Деревьев грустный игуанодон Игорь. К слову, о коньяке. Тянет она длинный палец пестрой картине впереди. И что же мы видим? Длинную очередь разномастных представителей мужского Рода, вползающую в небольшой магазинчик. Влившись в наполненную предвкушением гирлянду, Мы выныриваем в результате с ноль пять Кёнига, Который прячется в рюкзаке, и под его мерное Побулькивание продолжаем путь в сторону Куршской Косы под крутую черепичную крышу временного Пристанища. "Йошенька," начинаю я снова, Но говорить уже больше не о чем, потому что Оба обратились в слух, по крупинке наполняя копилку Будущей памяти дуновениями и поскрипываниями живой Ночи старого города. Искорки светятся в ее глазах, когда она посматривает На меня, мол, ну что еще скажешь про шершавость Свою? Давай уже выдавай на-гора. "Сыр," говорю. "Литовской. Прелесть как хорош, надо бы его по пути захватить". "Ничего мудрее лет сто не слышала,"-соглашается Йошка, и мы берем курс на ларек с прибалтийскими Товарами, в котором заправляет вполне себе сибирская Мадам с повадками сторожевого крокодила. И когда мы вырываемся из ее цепких лап в Бликах цветных лампочек, в бабочках, В приподнятом настроении и крокодильей слюне, То седлаем балкон под самой крутой крышей и, Глядя на окраину города, за которой уже начинается Лес с кривыми ведьмовскими соснами, Лисицами и кабанами, шепотом пьем маленькими Глотками на сон грядущий да твердым сыром, Этим золотым сокровищем, закусываем. Под балкон вдруг тихо выбредает игуанодон Игорь и, Подняв похожую на гигантский прохудившийся башмак Голову, неожиданно интеллигентно спрашивает: "Извините за беспокойство, но не видали ли вы Котенка серенького такого, голубоглазого? Потерялся". "На скамеечке он у моря сидит," Подсказываю я. "Если еще не убежал, Там и найдете". Игорь улыбается. "Спасибо". И от этой улыбки я проливаю немного Коньяка мимо рта. Разворачивается в сторону набережной, Ломая хвостом небольшую ель, и на ходу, Оглядываясь, говорит: "Еще раз прошу прощения. Спокойной вам ночи". Я молча киваю, потому что не могу до сих Пор проглотить, а Йошка мелко трясется рядом. И конечно, не от страха и не от прохлады. Твое лицо. Что мое лицо? Удивляюсь. Да так, всю шершавость как рукой сняло. И я начинаю смеяться тоже, давясь, Шепотом, потому что соседи и потому что когда Йошка Смеется, это еще одно ее чудо, Самое, может быть, главное, потому что тихо смеяться Начинает вокруг весь Кранц, вся Куршская, А может, и весь мир. С Новым годом и счастливого Рождества! С новым счастьем, без всяких сомнений, Вторю я в мандариново-сырно-золотой майской ночи.