гречневые

Гречневые. От нее остался запах сигарет, столичного дождя И гречневых хлебцев. Я хотел бы добавить еще запах секса, Но он был слишком тонок, как запах новорожденного Щенка. Она была красива, талантлива и неотразима в своей Юношеской свежести. Природа причудливо перемешала в ней кровь предков и Явила миру тонкую европейскую девочку с мягкими Славянскими чертами лица и нежным детским пушком на Щеках. К сожалению, мне в ту пору было не до Изучения ингредиентов ее шарма. К тому же, Чем мы старше становимся, тем чаще свежесть заменяет Нам красоту. Это объяснимо, ведь с возрастом вступает в силу Закон сопротивления тлену, И кровь бурлит, сливаясь с молодой кровью, Отчасти из-за той концентрации кислорода, Которую наши клетки уже утратили. Когда мы встречались, Она, теснимая к незримому в начале окну, Оказывалась на подоконнике и там на фоне Владимирской церкви распахивала передо мной свои Девичьи острые коленки. Было тесно и немного противозаконно. Лолита приходила в гости к моему подсознанию каждую Нашу встречу. Укусите гречневый диск Вот вкус ее кожи и слюны. Вязкий, сладковатый, При соединении со мной мгновенно становящийся Теплым, а затем горячим. Невероятно было отказаться и не утонуть в этой Мякоти. И мы тонули. Тонули микроскопически точно и глубоко, Неторопливо в начале, с обязательными неглубокими Поцелуями. Мы словно со стороны наблюдали друг за другом, Всегда Не уверенные, что на этот раз все то же Случится. Но, конечно же, все непременно случалось, И нас начинало раскручивать по спирали и связывать в Одно. Звуки, которые вырывались из нее по мере того, Как высоко мы подлетали на суперскоростной карусели, Становились все тоньше. Казалось, Она была готова заплакать от обиды. Она словно жаловалась мне на кого-то, А может, Кому-то жаловалась на меня. Полагаю, то и другое было правдой. Но стоило мне вышептать в раковину ее горячего Ушного эмбриона: "Милая, тебе не больно? Не больно, скажи". Она вцеплялась в мои плечи, Утыкалась в шею мокрым лбом и стонала: "Продолжай, продолжай. О, еще, милый, еще, еще, еще". И я продолжал, уже не контролируя ни силу, Ни частоту проникновений в ее гречневые просторы, И всегда ждал, когда случится ее пик. Она разводила ноги все шире и шире, Закидывала их мне на плечи, открывала свои Невозможные, припухшие от слез и неги глаза и вдруг Застывала, Чтобы через пару секунд выгнуться дугой и с криком "Да!" Оторваться от меня И обрушиться затылком в окно, всегда запотевшее от Наших температур. Мы были безупречны. Ей девятнадцать, мне двадцать семь. Она юная, совсем нетронутая, целомудренная девочка. Я на пике своего штопора. На завтрак гранатовый сок и кокаин, На обед кокаин и виски, На ужин кокаин, виски и гранатовый сок. Постоянно поддерживая в себе ровный градус накала, Я жил на износ. Широкие жесты, рискованные поступки, Бесшабашные выходки, которые я зачастую не помнил Вообще. Видимо, во всем этом была своеобразная героика Молодости. Молодость в итоге меня и спасла, и только благодаря Ей я сейчас пишу эти строки. В то время вся жизнь так или иначе состояла Из жидкостей, и все они обрушивались океанами. Алкоголь, сперма, женщины, мужчины, Поцелуи, стихи, концерты, компании, Наркотики, любовь, измены, ненависть, Книги, пластинки, бесконечные дожди и град пота во Время танцев в ночных клубах. Из окна отеля вылетал итальянский стул, Ударялся о платан и разбивался в щепы. Мы валялись на полу, умирая от хохота, А в номер истерически стучал менеджер отеля. Обычно дверь открывал очередной спонсор кутежа, Торговался, и из окна летел второй стул. Килограммы ягод смешивались в кровавое пюре на моих Ладонях, которыми я расписывал стены отельных Номеров, превращая их в одно громадное Фантасмагорическое полотно. Бывало, За одни сутки мы меняли несколько номеров, Требуя переселить нас в чистый из уничтоженного за Пару часов до этого. Во мне жил демон разрушения. Он резвился с утра и до утра, убивая клетки И все, к чему прикасались мое тело и сознание. Я, по сути, был его первой и самой сладкой Жертвой. Он бесконечно жонглировал моим настроением и Желаниями, позволяя мне краткий рваный сон, Больше похожий на забытье. Ночи не было. Утро съедали глухие шторы. Я будто находился в вечных сумерках без попытки Увидеть солнце. Постоянно на взводе, готовый казнить, Миловать и тут же опять казнить. Постоянно на пике своего взвинченного состояния. Изо дня в день предпринимающий все меры для того, Чтобы не рухнуть с вершины, низвергнувшись в Наркотический отходняк, и погрузиться в депрессивный Суицидальный приход. "Смейся, И весь мир будет смеяться вместе с тобой. Плачь, И ты останешься один", Сказал О Дэ Су, Герой корейского триллера Oldboy. В какой-то момент я четко понял, Насколько правдива эта фраза. Я очень боялся остаться один, и чтобы не заплакать, Целыми сутками хохотал до изнеможения, А мир кружился вокруг меня чередой лиц и компаний. Она наблюдала за этим, не осуждая, Но и не принимая участия. Она следовала за мной везде, оставаясь спокойной и Приветливой к тем, кто нас видел вместе. Она всем нравилась. Мои друзья хотели общаться с ней, Улыбались ей за редкими завтраками. Она была очень легкой, практически невесомой. Она не оставляла следов И, двигаясь бесшумно на своих нереально красивых Длинных ножках, дарила всем нам ощущение юности И бесконечного счастья. Ей нужно было родиться в Америке в двадцатые годы. Она нашла бы себе красавчика из мажоров, И жизнь состояла бы из кадров фильма Великий Гэтсби. Но она родилась век спустя в Праге, И черт его знает, повезло ей в этом или Все же нет. Она была очень преданной и самоотверженной. За два десятка лет она поняла о мире то, Что для меня было скрыто еще на многие годы. Ей как-то удавалось быть маленькой, Но при этом мудрой и взрослой. Обычно она писала свои полотна, Стоя напротив холста в моей рубашке, Прищурившись, свободная, невесомая и нежная, Оценивая то, что у нее получается, И чуть улыбаясь. Она любила улыбаться, И, вспоминая о ней, я в первую очередь видел Именно ее улыбку. При взгляде на нее мне всегда казалось, Что она была тем самым ребенком, который вышел из Материнской утробы без боли и с радостным желанием Познакомиться с миром. Он лежал у ее ног огромный, приветливый и Безопасный. Ничто не могло обидеть ее, Никто не мог доставить ей боль. Я был первым взрослым после родителей, Человеком, которого она глубоко полюбила. А для меня наша близость, наш секс, Ее стоны и нега сна были крошечной форточкой в Мир нормальных людей и поступков. Мир, где есть чувства, время суток и запах вкусной Еды, Где ходят в гости, чтобы пообщаться и, Возможно, выпить вина, а не наоборот. Пока я лежал на ней, обнимая ее влажные лопатки, Вдыхая запах ее соков, мне казалось, Что все наладилось. Мне казалось, что я стал здоров, и завтра начнется Новая, полноценная, счастливая жизнь. Я шептал ей, что мы поженимся, что она нарожает Мне детей. Она шептала: "Я согласна, Любимый". А я возбуждался, перекатывался, Наваливался сверху и брал ее уже как свою жену. Сильно, с полным правом оставляя в ней свое семя. Потом она засыпала у меня на плече, А я лежал, изнемогая от панической атаки, И в итоге сдавался. Вставал и наливал себе виски К утру я был пьян и раздражителен, Понимая, что опять начинается муторный день, Которому я не в силах противостоять. Теперь, когда я это пишу, Все, что было со мной еще десять лет назад, Кажется чужой историей. Будто я подсматривал за кем-то, Изо всех сил желая, чтобы это было моей историей. Но происходящее непрерывное безумие тех лет было Именно моей, а не чьей-то подсмотренной жизнью, Которая парадоксальным образом не оставила в Настоящем видимых следов и последствий. Я не знаю, Как мне удалось выжить. Моя нервная система искорежена, Психика изломана, но я умудряюсь выглядеть Убедительно. К тому же в итоге мне-таки удалось завязать с Допингами. От прошлого остались только лихие рассказы о Подвигах, которые уже явно не повторить. Нет ни сил, ни вкуса, ни желания срываться в Ночные рейды и танцы на крыше моего убитого джипа. Прошлое таится в бессонных ночах, Подстерегает меня неизбывной тоской, Впиваясь в горло, когда я курю перед сном. Прошлое чернеет татуировками на запястьях И пахнет застоявшимся запахом чужих гостиных. Я оставил ее резко, просто уехал и все. Не написал, не попрощался, не объяснился. Я вел себя как животное во всем и со Всеми. Она не стала исключением. Мне рассказывали, что она очень достойно вела себя, Загнанная в клетку разбитого вдребезги сердца. Она ни разу не написала мне, ни разу не Позвонила, не задала ни одного вопроса. Она будто растворилась в солнечном потоке, Состоящем из крупинок пыли и света. Говорили, что она уехала в Прагу и жила там Несколько лет. Говорили, что она страдала и чудом справилась. Мы встретились прошлой весной. Она повзрослела, но для меня не вполне очевидно. Она стала обворожительной женщиной, А ее аромат Еще более глубоким И настоянным. Теперь она не была такой молчаливой, Как в юности, И могла ответить довольно резко, Но делала это так же легко, невесомо и безобидно, Как тогда. Мы долго гуляли по улицам. Она была напряжена, но приветлива. Я видел ее смущение, смущался сам, Но чувствовал, что мы очень рады друг другу. Я не смог спросить, простила ли она меня за То, что все так внезапно и бесславно закончилось. Я не смог спросить, кто был с ней после Меня и, разумеется, сколько их было вообще. К тому же ревности к ее жизни без меня Я не испытывал вообще. После прогулки по улицам я проводил ее домой. У подъезда она предложила мне подняться. Мы оба испытали неловкость, но я почему-то Согласился. Мы зашли в ее маленькую уютную студию. Она включила Лану Дель Рей и налила мне чаю. Глубокой ночью мы сидели за столом, абсолютно Состоявшиеся в наших жизнях и абсолютно трезвые. Мы курили в открытое окно, И я понимал, что сейчас могу все начать заново. Достаточно было взять ее руки и положить их себе На плечи. Я чувствовал, что она понимала, что может случиться, Боялась, но хотела этого. Один шаг, И равновесие, так старательно выстраиваемое ею, Могло рухнуть, как будто и не было всех этих Лет. Табак тлел. Ночь текла между нами в пустоту уходящего времени, А мы оставались неподвижны. Было спокойно и хорошо, и уйти было бы самым Правильным. Нельзя было обидеть ее еще раз. Я смотрел на нее и понимал, что дороже этой Девочки У меня никого не было, Что никто ни до, ни после нее не относился Ко мне так преданно и бескорыстно. И я не знал, как все исправить. "Прости меня" говорить было поздно. Да и вины я, по сути, не чувствовал, Зная, что, верни все обратно, Ничего не смог бы изменить. Поэтому я встал И начал прощаться. По серому коридору в репродукциях картин Мане мы Дошли до входной двери, И в этот момент она впервые за всю историю Наших отношений сама взяла мое лицо в свои ладони И нежно начала целовать виски, Щеки, шею. А потом был поцелуй в губы. И я понял, что она по-прежнему любит меня и Простила. И благодарность, смешанная с восхищением, Затопила мое сердце и сделала его таким же мягким, Каким оно было много лет назад под слоем цинизма И вероломного отношения к миру. Любовь, если это действительно любовь, Не оставляет ран И дарит крылья. И остаются запах гречневых хлебцев, И томные, чуть свадебные песни Ланы Дель Рей, И девичьи коленки на подоконнике, И наши поцелуи в колодцах летних дворов. А самое главное, остается надежда на то, Что все можно повторить, Но уже не в этой жизни, а в следующей, Когда мы встретимся еще раз И полюбим друг друга. Если, конечно, Узнаем друг