флип-флоп

Флип-флоп. Флип, флоп, флип, флоп, флип-флоп. Я молодец. Флип-флоп, флип, флоп, флип-флоп. Я влип. Я все-таки влип. Ветер качает деревья. Такой сильный сегодня. Порывы, порывы, порывы. Порывы неизбежны, Но главное Быть готовым к тому, что они случатся. А так страшно, что ли? Ну, ветер, ну, дождь. И что? На Аляске такая погода всегда. Главное иметь Аляску. Хорошая теплая куртка. Она спросила: "И что мы будем сегодня делать? Впереди целая суббота". Они лежали в постели. Девять утра. Я вообще не понимаю, зачем вставать. Давай отвезем детей маме и будем валяться весь день. Сваришь кофе? Нет, не так. Свари мне кофе, милая. Письменный стол до сих пор пахнет воском. Такой невероятный запах. В доме все состоит из запахов. Дом, если он настоящий, это запах, Аромат, ароматы, Ароматы. Он сказал сегодня: "Наверное, Я хочу всегда жить с тобой". Она тут же: "Ты будешь писать свои рассказы, А я с тобой жить". В них, как я понимаю, подумал он, И за пределами моих непонятных и таких манящих Текстов. Он сам по себе текст. Бери и читай, если знаешь алфавит. Но с жизнью это мало сопоставимо. Флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Да ладно, тебе никто и не пытается. Телефон молчит, дверь закрыта. Кто к тебе лезет? Ты все придумал. Либо это было явно не сегодня, А значит, сегодня опасности нет. Сиди, ходи, раскачивайся с пятки на носок. Никому ты не нужен, чтобы тебя доставать. Опасность миновала. А я до сих пор хожу по дому, ускоряясь, Когда прохожу мимо окна, говорит он, Отвечая себе самому. Когда-то казалось, что разговаривать с самим собой Это как-то стыдно, неловко, Все равно что украдкой испускать в душе. Сейчас этого даже не замечаешь. Норма, конечно, субъективна и целиком во власти Объекта. Она сказала: "Слушай, тебе нужна драма, трагедия". Он подумал: я не согласен. Я не хочу страдать, не хочу мучиться. Вслух: ты в этом уверена? Точнее, хотел вслух, но не спросил. Все больше молчания внутри, Все больше желания Не сказать. А когда говоришь, жалеешь, что сказал. Они лежали в постели, и он думал: Мне кажется, что я опоздал быть здесь Или просто отвык. Она стала другой. Тело прежнее и в то же время какое-то Чужое. Он хотел ее Или придумал эту ночь, чтобы спрятаться. Ему казалось, она идеальное убежище от Бомбардировок. О, да. Осталось понять, есть ли к ней что-то большее, Чем желание мальчика спрятаться на груди у мамы. Думать глубоко нельзя. Это опасный путь, неминуемая пропасть. Шаг, шаг, шаг. И соскользнул в отчаяние. Опять это бетонное отчаяние. Выбираться на поверхность все сложнее. Ребята, Вам четыре десятка лет. Как вы умудряетесь так легко жить? А что, если вы такие же, как я? Я ведь тоже веселый на работе. А с вами вообще человек-заглядение. Источник света. Фитиль давно перегорел. Как я умудряюсь светить? Я отражаю. Отражаю чей-то свет. Во мне моего давно нет. Пока нет. Уже нет. Еще нет. А будет? Я пишу тексты, как музыкант песни. Проза сбита в жгут, Не пропихнешь иголку. Попробуй, и застрянет. Все равно как добавить в хлеб розмарин Тугая мерная Разнотемповая петля текста Самое невероятное чудо после зарождения жизни. Каждый текст состоит из запахов. Они не повторяются, если живые, Не рукотворные. Роботы видны тут же, и чтение становится каменной Кладкой, А речь не терпит такого. Речь вода. Мы вода. Нам написано течь Мыслями, чувствами И тем, что выходит из нас в атмосферу, Изменяя ее состав. Флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп. Они бредут по дюнам. Она удовлетворенно улыбается. "Самка богомола", думает он, и ему стыдно. "Пообедаем?" "Да, конечно. Я уже проголодался". "И я. Я бы съела креветки в васаби". Креветки в васаби. Смешная. До сих пор не понимает, Где она находится. Это тебе не Москва, не Париж, не Шанхай. Креветки в васаби. Он пинает песок и зарывается в него носком сандалии. Что я здесь делаю? Зачем я здесь иду? Кто эта женщина рядом? Томная, чуть ленивая, разомлевшая в полуденном Солнце. Она уверена в том, что победила, что я сдался, Что наши дни, наполненные ее мироустройством и Запахом ее бедер, послушно распадающихся в разные Стороны, как раковины устрицы, Это то, о чем я мечтал И на чем меня можно провести. "У нас такая невероятная семья", Признается она Петру и Алине. Они сидят на террасе мебельного салона Crocodile Skin и ждут консультанта. Он делает вид, что занят рассматриванием ручной Работы ковра в псевдомарокканском стиле. На самом деле с трудом сдерживается, Чтобы не рвануть вниз по деревянным ступеням. "Мой гений постоянно пишет. Он стал таким счастливым". Она ерошит его волосы. Он опускает край верхней губы. Для нее эта гримаса его улыбка. Сам он забыл, когда смеялся. Мой гений. Как же это отвратительно звучит. Кошмарнее может быть только местоимение "мой" Без существительного после него. Мой пошел на работу. Мой скоро позвонит. Мой не любит чеснок в салате. Буэ. Я больше не вижу смысла в фабульности текста. Все истории либо рассказаны, либо еще не прошли Временной континуум и не повисли над нами, Чтобы в определенный момент пролиться в нас дождями, А через наши пальцы стать черными змейками Предложений. У меня нет круче истории, чем я сам. Я человек, сидящий перед листом бумаги, Стремящийся задержаться на земле в килограммах дней Своей жизни и изо всех сил пытающийся рассказать не О себе, а себя. Ничего сложнее нет, кроме попытки зафиксировать Каждую свою минуту. Я делаю это, обреченный на поражение, Ибо скорость жизни быстрее скорости мысли и уж точно Стремительнее скорости письма. Но я продолжаю писать. Мне ничего не остается, кроме как сидеть сейчас Около открытого окна, за которым колотится мутный Атлантический океан, и укладывать слова, Прыгающие, нет, не из головы, а из грудной клетки. И что еще важно Нет фабулы и равно нет формальности в тексте. Пунктуация не поддается привычной, Ибо мой текст сейчас это прямая речь, А в ней не может быть математической формулы, Где запятая обязательно заканчивается точкой. Флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп. Они летят в город, где живет ее мама. Там ему сносно. У ее мамы глаза раненой пантеры, Обреченной на медленное угасание. Они сидят и часами обсуждают отца, Который бросил их 30 лет назад. Но для них как будто вчера. Отец звонит регулярно три раза в год: Один раз в декабре и два в месяце их Рождения. Подлец. Обманутые надежды, разбитые сердца, Уязвленное самолюбие. Во время этих скорбных, гнетущих посиделок он Предоставлен самому себе. Никто не следит за его руками, лицом и как Часто он смотрит в телефон. На пару часов возникает иллюзия свободы. В остальное время Покровы вскрыты. Тайн быть не может. У них же семья. У них все общее, начиная с тюбика зубной пасты, Заканчивая снами, Которые она каждое утро подробно рассказывает ему, Ожидая ответных. Тебе опять ничего не снилось? Нет, спал как убитый. И это правда. Он спит, будто его укокошили. И каждое утро чудом воскрешают. Порой он не понимает, где проснулся и как зовут Женщину, которая встречает его, Нависая своим лицом в ожидании первого поцелуя. Он ничего не понимает И уже давно, Даже закрыв глаза, он не может уйти в себя. В его сознании носятся москиты раздражители. Каждая мысль причиняет боль. Все не так, Все чужое, все мимо, все не про него. Чего он хочет? Чего угодно, только не быть с ней. Чего угодно. Только не быть здесь. Полететь в Рим, Сесть у Колизея и наблюдать толпы туристов, Сгорающих под солнцем в очередях на вход. Писать вечерами в двадцати восьми метровом номере Отеля с окном, выходящим в такую узкую улочку, Что можно вытянуть руку и дотронуться до Противоположной стены. Пить эль в Лондоне с подругой, Которую не видел с первого курса университета. Крутить арахис между пальцами, Постепенно превращая его в пыльцу, И слушать ее английский, лишенный буквы R. Постепенно напиваться и закончить в Ислингтоне, Потеряв счет барам, пройденным за вечер. Слоняться по питерским мостам, дурея от запаха Корюшки, пить кофе на Итальянской и радоваться тому, Что Некому позвонить. Он бы вернулся в Аргентину и навестил друга в Сантьяго-де-Чили, поработал бы в редакции заштатной Провинциальной газеты, написал бы давно обещанный Сценарий. Но Вместо этого он лежит в доме, Продуваемом сквозняками, И ждет, Когда наступит очередной вечер. Маму я практически не помню. Она была со мной крайне редко. Постоянно гастролировала с театром И умерла от передозировки в двадцать семь лет. От нее не осталось ничего, Даже запаха молока, Который стоит встретить в любом возрасте, Узнаешь как материнский. Отец пытался показать мне ее фотографии и афиши, Но не имея привязанности, я скучал, Сидя с ним рядом, и однажды, не сдержавшись, Зевнул. Отец заметил. На этом с экскурсами в прошлое было покончено. Отец был лишен таланта общаться со мной. В силу возраста я всегда был неинтересен. Я был медленный мальчик, тонкий, Ранимый, Чуть раздражающий отца своей Замороженностью. На самом деле я все видел и понимал. Я не мог нравиться этому взрослому, Сдержанному мужчине, живущему со мной отчасти из Долга, отчасти в силу привычки. Моя комната, мой синий велосипед, Пара скучных парней, приятелей, Немного книг и бесконечные ночи, В которых я растворялся. И когда в девять лет меня спрашивали, Кем я хочу быть, Кроме Стать невидимкой, Я ничего не мог предложить в ответ. Флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп. Кому-то везет больше, кому-то меньше, Кому-то вообще не везет. От чего зависит, в какой ты группе? От семьи, воспитания, Усидчивости, фундаментального образования, Генеалогического древа, интуиции? И да, и нет. Бить в одну точку и иметь цель он никогда Не умел и вряд ли научится. Терпеть тоже. Что остается? Дождаться утра. Встать, Не скрываясь, натянуть штаны, футболку и кроссовки, Кинуть в рюкзак телефон, бумажник и паспорт. Обернуться, зная, что пара настороженных Темно-зеленых глаз неподвижно и прицельно наблюдают За тобой, Нагнуться к ней. Прощай, Милая. Она с усмешкой Опять бросаешь. Он, внутренне превозмогая ее утренний запах: Прости. Она, шипя сквозь зубы: Я тебя презираю. Он понимает, что осталось максимум пара секунд. Все будет хорошо. Она: Я не дам тебе видеться с детьми. Постараться не реагировать на слово дети, Подхватить рюкзак и выйти на улицу. Впереди день. Много новых дней. Начать сначала можно всегда. Главное Не ждать понедельника. Я ненавижу тебя, ненавижу. Проклятый алкоголик, Никчемный графоман. Ты никогда не станешь писателем, тебе это не дано. Ты никогда ничего не напишешь. Ты лузер, лузер, лузер. Ты Старый. Наконец-то она сказала то, что действительно думает Обо мне. Наконец-то мы стали честными И счастливыми. Впереди целая жизнь. Такая, какую я хочу и на которую решился. До автобусной станции четыре мили. Он шагает по дороге, пружиня и мягко подталкивая Асфальт. Ветер качает деревья. Такой сильный сегодня. Порывы, порывы, порывы. Порывы неизбежны, Но главное Быть готовыми к тому, что они случатся. А так Страшно, что ли? Ну, ветер, ну, Дождь и что? На Аляске такая погода всегда. Главное иметь Аляску. Хорошая теплая куртка, В ней ему даже жарко. Он идет быстро и улыбается, по-настоящему улыбается. Она прыгает в черный Saab, задыхаясь, Вылетает на шоссе и видит его удаляющуюся легкую Спину. Она летит вперед, и когда расстояние между ними Сокращается до нескольких метров, Изо всех сил давит на газ. Флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп, Флип-флоп.