плакса

Плакса. Сидит, Слушает меня. И вдруг заплакала. Ну да, я довольно колкий человек, Но не злой. Проклинаю себя: "Ну что ты наделал, глупец?". Катастрофа повисает в воздухе и сухим треском Рвет на куски молекулы кислорода. Она плачет Негромко и безутешно. Обидел. Замолкаю. Хочется Провалить себя в землю, Вырвать себе клок волос с затылка, Ударить себя самого по щекам, плюнуть себе в лицо. Вместо этого цепенею, не зная, Что делать. Беспомощный гигантский пес, Неуклюжий громоздкий слон, Грубиян. Нет мне прощения. "Ну Вот", Тем временем тянет она, Хватая из коробки шифоновый хвост салфетки, Беззастенчиво, громко и трубно прочищает нос, Комкает и бросает на стол невесомое облачко бумаги, Откидывается на спинку дивана, Выдыхает обиду, мягко улыбается. Я плакса, Прости, Чувствую себя полным мудаком И готов вырвать из себя сердце. Боже, эти ее девчоночьи слезы, Эти ее мокрые черные ресницы и едва уловимый влажный Запах ее тела. Как это пережить, скажите мне? А как пережить Верхнюю губу, чуть припухшую от соли, Которую так некстати, до ломоты в затылке тут же Хочется поцеловать. Целую. Не отталкивает. Обнимает затылок И прижимает к себе. Простила. Благодарный, схожу с ума от счастья. Целую настойчивей. Прощение дает право, Желание раскрепощает. Все заканчивается ее сладким криком в нашей спальне. Дети у бабушки, можно громко. Знающий, как довести ее до вершин блаженства, Я сегодня стараюсь втройне, искупаю вину. Она это чувствует И полностью владеет мной. Наша огромная постель кажется мне сейчас вертолетной Площадкой. Двигатели ревут, винты бешено вращаются, Все звенит в предчувствии взлета. Еще немного, И лопасти моей птицы почти коснутся тонконогих Берез, посаженных по периметру. Атмосфера накаляется. Понимая, что все готово, я, Как опытный летчик, плавно и уверенно поднимаю Вертолет в небо. И стоит нам оторваться от земли, Хочу еще. Я люблю ее Больше, сильнее и глубже всего, Что есть в моей жизни. Она это знает, Но она мудрая И не подает виду. Вместо глупой демонстрации своей власти Она на цыпочках подходит ко мне и прижимается к Подбородку. "Шершавчик мой, Ты специально не бреешься? Ну побрейся, ты же меня царапаешь. Там", Добавляет она, И я чувствую, как камень, лежавший у меня в Штанах, становится размером с гору Арарат. Я прижимаю ее к себе, но она выпархивает из Комнаты, и через мгновение из кухни доносится: "Ванечка, Тебе какой хлеб подогреть: багет Или бородинский?" Какое, к черту, подогреть, когда в штанах Доменная печь? Пару секунд я вообще ничего не соображаю. Я, кажется, даже забыл, что такое хлеб. Изнываю от постоянного желания делать ей подарки. Мы богаты. Я могу подарить ей все, что она захочет. Но она Не хочет ничего: Ни машин, ни бриллиантов, ни домов, Ни жемчугов, ни маленького черного платья Все, что я ей дарил, Она принимала с едва скрываемым оттенком Разочарования, Как будто я пытался купить то, Что не имеет цены. За пятнадцать лет нашей любви она сама попросила Меня подарить ей... Постойте. За пятнадцать лет нашей любви Она сама ни разу не попросила меня подарить ей Что-нибудь: ни шарфика, Ни кольца, ни парфюма, ни книги. Кроме меня самого, Моей души и моей жизни Она ничего не хочет. Приходим в гости к Смолякову. У Вити новая подруга, Журнальная блонда. Витька не промах: сто семьдесят шесть, Пятьдесят семь, ресницы, губы, Ноги, попа, Украинский акцент, итальянская прыть, Нулевая потенциальность. Всю свою сорокапятилетнюю жизнь Витька Соответствует. Чему? Всему: Моде, статусу, положению, возрасту, Кругу общения. По своей натуре он простодушный и наивно распахнутый Парень, и потому очень часто дурак. Жизнь глумится над ним, Предлагая откровенно не тех женщин. Они, как правило, красивые поганки И без стеснения имеют его. Витька ведется всегда. Не представляю, что происходит в этот момент в его Умной айтишной голове. Вероятно, торжество тщеславия. Далее карусель праздников и месяцев через пять Непременный облом. Судьба злорадно подмигивает. Неделю Витька раздавлен и одинок До новой охоты. Здесь уместно-таки добавить "на ведьм". Новенькая Сабрина имеет Витьку по полной. В самом начале их самого близкого знакомства он Подарил ей двухкаратники и потащил знакомиться С мамой. Маме восемьдесят четыре, четвертая стадия онкологии, Полгода от силы. Узнав о предстоящей поездке, Сабрина пришла в Ярость. Недовольно надутые губы, Нахмуренные брови, с трудом скрываемое раздражение. "Вить, Ну блин, Вечер пятницы. Могли бы слетать в Ниццу, а не тащиться в Подмосковье по пробкам". Черт, как он это терпит? Вчера Смоляков подарил ей новенький Porsche. Сегодня обмываем. Сабрина выглядит довольной. Витька развалился в кожаном винтажном кресле. В правой вискарь, в левой сигара. Сигара верный признак того, что хозяин уже набрался. Следующим пунктом тарелка с коксом и Прибавь громкость, дружище. Такой клевый трек, просто мурахи по всему телу. Смотри, Витька поднимает рукав рубашки, Предплечье усеяно рыжими волосками, Между которых торчат мелкие пупырышки, Мурашки. Какая странная реакция организма! Никогда не понимал восторгов публики по поводу ее Возникновения. Моя плакса пьет вино и болтает с Сабриной. Легко и увлеченно, то и дело смеется. Но я вижу, что она не здесь. Мне вообще кажется, Что очень часто она не там, где находится. На ней маска, которая становится очевидной, Когда она устает, Как грим, который мучает лицо весь вечер и к Ночи дает трещину. Ей ничего не стоит влюбить в себя компанию Незнакомых людей. Да что там людей! В нее влюблен мир, И он давным-давно сдался и пал к ее ногам. Но с каждым годом она отдаляется и все глубже Уходит в себя. То, что живет в ней, Намного интереснее того, что происходит на Поверхности. "И как вам не скучно друг с другом уже Пятнадцать лет? Я бы не смогла". Сабрина сегодня на высоте и, к сожалению, Откровенна. Иногда молчание не золото, А платина. Я смотрю на мою ненаглядную. Она поворачивается и смотрит на меня Выражение ее глаз постепенно застывает. Она Измождена. Мы мгновенно уезжаем. Дома я поднимаю ее на руки и несу в Постель. С каждым днем я люблю ее все больше, Все глубже. Мне стоит огромного труда не выдать себя. Я знаю, что она тотчас воспользуется моей слабостью. Любовь Одновременно и сила, и слабость. Самые великие женщины, все до единой самки богомола. Стоит расслабиться, Ам! И Декапитация. А может, все не так. Может, все вообще иначе. Может, она невесомый ангел, Хрупкая девочка, укоряющая себя за то, Что съела одно-единственное диетическое печенье. Малышка с нежными глазами и руками взрослой женщины. И кто его знает, Как часто она плачет, когда одна и когда я Не вижу. Ей тяжело в нашем мире. Я ее защита. В меня она прячется. Любимая моя, прости меня за мою невольную грубость и За то, что я оставляю тебя так часто. Прости меня за то, что не умею тебя любить Иначе, чем люблю. Закуриваю сигарету И задыхаюсь от спазма в горле. Не заметил, Что прикурил фильтр. Я постоянно тоскую по ней. Заряда батареи хватает на сутки, На вторые я разряжаюсь, как айфон, И превращаюсь в чумазого пацана, В семнадцать лет оставшегося сиротой. В сущности, я такой и есть. Таким и остался после гибели родителей. Ничего не изменилось после ночи, когда машину, В которой они летели по автобану, снес уснувший Испанский дальнобой. Мама и папа погибли мгновенно. Сидя на заднем сидении, они обнимались, Предчувствуя, как через полтора часа доедут до отеля И уснут вместе, как делали все годы, Что я их знал. С тех пор ничего не изменилось. Я сирота И останусь сиротой на всю мою жизнь. Единственное, что я смог, это взять себя в руки И не сдаться наркотикам и пустоте. Я окончил школу, поступил на юрфак, Получил адвокатскую степень. Я начал вести дела, завел собаку, Купил дом, поставил в него платяной шкаф, Развесил в нем полсотни дорогих рубашек и столько же Костюмов. Я научился одеваться, пить, Есть, улыбаться, даже мечтать. Но внутри остался тем же парнем, Который сидел на краешке стула в морге и ждал, Когда откроется дверь и позовут на опознание. Сидел и отчаянно надеялся, что все это сон. И люди, которых уже нельзя назвать людьми, Окажутся чужими. В ту ночь я до последнего убеждал себя, Что все происходящее Ошибка. Но мамина привычка чуть-чуть приподнимать верхнюю Губу Не дала повода усомниться в том, Что женщина с оливковым лицом, Лежащая передо мной, Моя мама, Была моей мамой, Осталась моей мамой и уже Не мама. Я не заплакал Ни перед ее телом, ни после. Я не заплакал, когда увидел мертвого папу. Я сдержался, когда мне отдали их кольца. Единственное украшение, которое у них были, Два кольца на двоих. Я положил их в карман и сжимал в кулаке Все похороны. Я заплакал Через пятнадцать лет, Когда влюбился в нее Единственный раз И все последующие пятнадцать лет нашей любви Уже плакала она, Моя Плакса, За нас двоих. Я не могу без нее жить. Я смог жить без родителей, но без нее не Смогу. И это не истерика. Я просто знаю, что умру, если ее не станет. Я знаю, что ее не станет первой. Я, к несчастью, знаю это, как и многое другое. После ночи перед телами мертвых родителей жизнь Открыла передо мной свою натальную карту. Судьбу изменить нельзя. Плакса Уйдет первой. Я уйду следом. И это испытание, к которому я готовлюсь Каждый день. Нельзя вырезать сердце и остаться в живых. Мое сердце это девочка. Эта девочка Моя жизнь. Сегодня у нас на обед рыба. Запах розмарина и горячего воздуха духовой печи. Декабрь. Вместо снега в этом году ветер, Студеное и пронизывающее до основания. Я улетаю в Петербург и вернусь к Рождеству. Каждый раз, когда мы прощаемся, я прощаюсь со своей Семьей навсегда. "Папа, Привези мне, пожалуйста, дрон". Наш младший Егор обнимает меня за ноги и смотрит Снизу вверх. "Или нет, пусть лучше мне его принесет Дед Мороз". Мои дети верят в Деда Мороза, И я верю в этого большого румяного седого старика. Верю, Но ни разу ничего не просил. Родителей не вернуть. Моя семья чудесна, все здоровы. Что мне желать еще? Я ничего не просил у Господа Бога. В сравнении с этим смешно обращаться к Санта-Клаусу. Мы садимся за стол. До выезда в аэропорт сорок минут. Я успею пообщаться с мальчиком и пообедать, Выпить белого вина. Но одного я не успею насладиться ее лицом, Изучая его каждый день, как будто впервые. Она накладывает салат и старается быть веселой. Она не любит, когда я уезжаю. Разлука для нас всегда стресс. Бьют часы. Мне пора. Мы толпимся у входной двери. Все, включая нашу собаку Марусю, Огромного ньюфа. Егор и Антон наперегонки подают мне дубленку и шарф, А она просто стоит И наблюдает за этой Предотъездной суетой. Я вижу, что она старается не плакать. Бесполезно. Глаза блестящие, яркие и влажные Верный признак того, что как только за мной Закроется дверь, она пойдет в ванную комнату, Включит воду и заплачет. Горько и безутешно. Она всегда плачет только так. Один раз я увидел это. Забыл телефон, вернулся и обнаружил ее беззвучно, Только бы не услышали дети, плачущую себе в ладони. "Я так всегда провожаю тебя, милый, Прости меня за эти слезы в дорогу". Моя девочка, Моя любимая плакса. Где бы я ни был, Я всегда хочу домой. Будем точны, я хочу к ней. Самая длинная и тяжелая наша разлука случилась, Когда она на полгода улетела в Японию. Это было невыносимо. Через две недели после ее отъезда Я возненавидел людей с азиатским разрезом глаз, Которых, как назло, начал встречать везде. Через месяц я мечтал, чтобы гора Фудзи исчезла с Лица земли. Через два месяца меня тошнило от суши и рыбы. А потом я понял, что схожу с ума в Этой немотивированной агрессии к прекрасной стране Восходящего солнца. Кинул в спортивную сумку джинсы, Рубашку, несессер и компьютер И полетел в Токио. Я проклинал себя за этот порыв и мучился, Думая, что не имею права делать подобные сюрпризы. Все это выглядело покушением на ее свободу. Этого я не мог себе позволить. Это было равносильно тому, чтобы взять телефон и Прочитать ее чаты с другими людьми. Но я полетел, Я больше просто не мог. На тот момент мы встречались всего год. Я прекрасно понимал, что не имею права сваливаться Ей на голову. К тому же в самолете я понял, что основательно Простыл. Попытки заглушить простуду аспирином и убойной дозой Витамина С были удручающе бесполезны. Легче не становилось вообще. Решив прибегнуть к народным средствам, Я выпил целительные сто граммов водки, Но и она не сняла опоясывающую гриппозную мигрень. Я выпил еще, надеясь, что двести уж точно помогут. Но увы. В итоге, изнемогая от тоски и гриппа, Я еще и напился. Помню такси, как меня колотило всю дорогу из Аэропорта до отеля Телефон взрывался ее сообщениями: Где ты? Куда ты пропал, Ванечка? Не нахожу себе места. Она позвонила сорок два раза за двенадцать часов. Я сжимал телефон и умирал от желания увидеть ее. Каждый километр стоил мне трех лет войны. Знобило все сильнее. Доехав до отеля и поднявшись на семнадцатый этаж, Я просто прислонился лбом к двери ее номера И отключился. Таким жалким, больным, пьяным и беспомощным Она нашла меня, когда открыла ее. Я здорово перепугал ее в тот вечер. К тому же оказалось, что у меня воспаление легких. Но надо отдать должное японской медицине они Поставили меня на ноги в рекордные сроки. Пока я болел, Она разрывалась между госпиталем и работой. Я вообще не понял, как она выдержала этот коктейль Из бессонных ночей и работы с доскональными Дотошными японцами. Я пробыл в Токио месяц. За тридцать дней мы вместе вышли из номера несколько Раз, И то до ближайшего ресторана. Я быстро уставал. Не было сил даже на стыд за то, Что я устроил ей. В аэропорту, провожая меня, Она взяла в руки мое лицо и сказала: "Иван, Женись на мне". Я оторопел. Я мечтал об этом целый год с того момента, Как поцеловал ее в подъезде родительского дома. Я мечтаю об этом, милая. Я хочу быть твоей женой, Иван, Повторила она. И плевать, Что девушкам не принято предлагать себя. Но я ведь не обычная девушка. Она улыбнулась. Я согласен, сказал я И обнял ее, И почувствовал, Что она плачет. Первый раз за этот долбанный месяц. Как здорово, что ты прилетел ко мне. Я так тосковала. Ага, и нам уж точно было не до тоски. Ну и что? Мы же были вместе. Какая разница, где и как? Главное вместе. Через три месяца мы поженились. Я подарил ей самое простое и маленькое кольцо из Всех возможных, Но и оно выглядело огромным на ее девчоночьей руке От нежности, к которой я замирал. Я люблю солнце И безапелляционно голубое небо. Она любит дождь и небо Брюллова на картине "Последний день Помпеи". Я люблю молочный шоколад, она черный, Земляной, С крупой соленой карамели. Я люблю вечера, уходящие в глубокую непролазную Ночь. Она мой жаворонок, просыпается на рассвете, Первый на выходе поцелуй. И вот уже льется вода в душе. Серый Ее любимый цвет. Я избегаю его везде, включая стены отелей, В которых останавливаюсь. Я игнорирую телевизор. Ее за уши не оттащишь от экрана, Изрыгающего тонны безрадостных новостей. Я не знаю имен глав государств, Она жонглирует ими, как блинчиками над сковородой. Я морщусь от ее YouTube, в котором похожий на Шахматного офицера китайской армии Валера Снегирев Сражается с королевой воинствующей праздности Олесей Швец. Она с неприязнью смотрит видеоклип моего любимого Гнусавого Эминема. Я люблю футболки в обтяжку и тугие куртки. Она покупает футболки и куртки размера L, В которых тонет, как соломинка в океане. Моя группа Muse И ее Portishead, Ее Москва и мой Питер, Мой Сан-Франциско и ее Лас-Вегас. И так во всем. Когда я говорю да, будьте уверены, Она ответит нет. Мы крайние и на редкость непохожи. Ничего общего. Сложно представить людей с еще большей полярностью Пристрастий. Невозможно представить человека ближе и роднее, Чем она. В нас зашит один на двоих код любви. Цифры, образующие алгоритм нашего дыхания в унисон. Пятнадцать лет. За эти годы мы ни разу не повторились в Постели. Каждая наша близость первая, она же последняя И когда я тайком наблюдаю за ней, Живущей рука об руку со мной, Я всегда смотрю новый фильм о любви С захватывающим сценарием и абсолютно небанальным Сюжетом. В одно зимнее утро После триумфальной победы в деле, Казавшемся безнадежным, Я проснулся, сварил кофе И, глядя на наш заметенный сугробами двор, Осознал простую вещь: Что бы ты ни делал, Кем бы ни становился, Если тебя не любит тот, кого любишь ты, Все, чем бы ты ни занимался, не имеет значения. Тренажерные залы, Идеальное тело, счета в банке, Дорогие красивые женщины, путешествия, Амбиции, награды, признание, громогласные тосты на Дне рождения, самолюбование все Декорации. На самом деле тебе нужна одна единственная плакса, Которую ты сжимаешь в объятиях всю ночь, Дышишь запахом ее шеи И ныряешь в ее горячие и такие мягкие волосы. Все, что я чувствую, Умрет со мной. Все, что я пишу, останется после меня. Как и наши дети, Двое темноглазых мальчишек, копия мамы и бабушки. Мы захотели их сразу в нашу первую ночь И были единодушны, Что бывает, как вы теперь знаете, Крайне редко. Антона и Егора она родила друг за другом, Будто первому не смогла дать всего, Что хотела, и срочно привела в мир второго в Помощь старшему. Так они и живут, Неразлучные, как правая и левая рука. Я думал, что после рождения мальчиков она станет Любить меня меньше, Но оказался неправ. Наша семья незримо разделилась на две части. Мы на одном берегу реки, наши дети на Противоположном. Наверное, так и должно быть. Пролог, Обязательная кульминация, ведущая к развязке Истории, Эпилог. Мы, наша любовь, наши мальчики, Уходящие от нас в будущее. Каждый раз, когда она подходит ко мне, О Господи, сколько тысяч раз она уже подходила ко Мне за эти годы, Я волнуюсь. Сердце замирает в предвкушении, И вот уже она обнимает мою голову и шепчет: "Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю". И я понимаю, что кроме "я тебя тоже" Мне нечего ответить. Но эта фраза так же ничтожна, как реприза плохой Песни. И я молчу в ответ, Только крепче прижимаю ее к груди. Она все чувствует И не до слов. Сидит, Слушает меня. И вдруг заплакала. Ну да, я довольно колкий человек, Но не злой. Проклинаю себя. Ну что ты наделал, глупец? Катастрофа повисает в воздухе и сухим треском рвет На куски молекулы кислорода. Она плачет Негромко и безутешно. Обидел. Замолкаю. Хочется провалить себя в землю, Вырвать себе клок волос с затылка, Ударить себя самого по щекам, плюнуть себе в лицо. Вместо этого цепенею, Не знаю, что делать. Беспомощный гигантский пес, неуклюжий Громоздкий слон, грубиян. Нет мне прощения. "Ну вот, тем временем", тянет она, Хватая из коробки шифоновый хвост салфетки, Беззастенчиво громко и трубно прочищает нос, Комкает и бросает на стол невесомое облачко бумаги, Откидывается на спинку дивана, Выдыхает обиду, мягко улыбается. Я плакса. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.