гриша

Гриша. Когда он выходит на улицу, мне мгновенно становится Холодно Даже в самой жаркой жаре. Я бегу к нему и, несмотря на его обыкновенно Мрачное лицо, улыбаюсь во всю ширь своего рта. Он смотрит на меня и что-то говорит. Я не понимаю значения слов. Мне достаточно только интонаций. И если то, что он говорит, заканчивается моим Именем, День удался. Сердце колотится от радости. Я люблю этого высокого человека. Он такой хрупкий, такой худой, Что если я захочу, я могу сбить его с Ног одним ударом. Но я скорее рассеку себе лоб о стену нашего Дома, чем обижу его. Мы живем вместе восемь лет. Живем, конечно, относительно. Он живет, а я мелькаю в его поле зрения Время от времени. Мне нравится наблюдать за ним и, Скрываясь, слушать его разговоры. Он вообще ничего от меня не скрывает. Я единственный, с кем он позволяет себе быть Предельно откровенным. Я это ценю И оправдываю доверие. Он стоит на высоком мраморном крыльце. Я подхожу к нему и как будто нечаянно сажусь На его ногу. Он не убирает. Значит, не против. Значит, я не раздражаю. Значит, можно даже лечь на его кроссовки и опустить На них голову. Я раскидываюсь на его ногах. Он смотрит на меня сверху вниз и продолжает Разговор. Я вдыхаю запах дождя, асфальта, Кожи кроссовок и закрываю глаза. Я счастлив. "Эй, разбойник, Тебе что ли удобно так?" Спрашивает он меня. И тигриные интонации его голоса проникают мне в Сердце. Я его люблю. Несомненно, я люблю эту большую кошку на двух ногах. Когда я был совсем крошечный и заболел, Он лежал со мной на неудобном диване всю ночь И обнимал мое тело, моментально превратившееся в Сухой кленовый лист. Я понимал, что умираю, и изо всех сил пытался Пережить приступы боли, Скручивающие наперсток моего желудка. Он тоже понимал, что я умираю, И изо всех сил пытался заставить меня жить. Я слышал, как он чертыхается, Понимал, что он злится, и прижимался к нему. "Маленький мой, слышал я через пелену боли. Чёрта с два она тебя получит. Ни за что. Пускай даже не рассчитывает". И осторожные нежные пальцы прижимали меня к теплой Впадине его груди. В три часа ночи я почувствовал, что мой конец Близок. В голове завибрировало. Я задрожал и увидел над собой серую каменную плиту, Которая медленно опускалась на мои глаза. Свет стал меркнуть. Разряды боли ножами сновали внутри. Вот и все, Подумал я И увидел над собой радугу. Сначала она была идеальным коромыслом, Потом расслоилась на спектры оранжевого, Синего, розового и фиолетового цвета. Радуга начала увеличиваться в ширине радиуса. Я полетел в нее вверх тормашками, Закручиваясь в вихре мощного потока. Боль отступила. А может, Я сам весь стал болью. И в это время какая-то иная неземная сила схватила Меня, Вжала в себя И растянула тело, практически разорвав его на две Части. Я закричал от страха и тут же увидел маму. Большими прыжками она бежала ко мне. Из ее глаз росли деревья и скалы, Вылетали птицы и распускались цветы. Через голубую соломинку в меня полилось мамино Молоко, вкус которого я помнил наизусть. "Мама, мама!", закричал я. "Ну-ну, давай, держись, малыш, Держись, малыш", услышал я в ответ родной голос и Поплыл в реке маминого молока, Захлебываясь густым теплым сладким потоком. Течение со всех сторон обнимало остов моего тела, Проникало в уши и застилало глаза. Первые секунды я барахтался, потом устал И просто дал течению нести себя. Я не помню, сколько я так плыл. Мне казалось, долго, но возможно, Время дало крен и все происходило считанные минуты. Волна молока накрыла меня еще раз и выбросила на Берег. Я разлепил глаза и увидел, что лежу абсолютно Мокрый в человеческих ладонях. "Ну что? Жить будем или как?" Он улыбался и гладил меня мизинцем по складке в Середине лба. Я дернул ножками. "На пол хочешь?" Спросил он и аккуратно поставил меня на деревянный Пол. Меня качнуло. Тело было ужасно тяжелым, однако я напряг все мышцы И сделал первый шаг. И тотчас свалился. Ноги не держали. Пахло утром и росой. В щели под входной дверью я увидел рассвет и Позолоту солнца на пороге. Я захотел пить и пополз к выходу из комнаты. Большие теплые руки подняли и поставили меня на пол. "Гришенька, давай, иди, иди, иди". И легонько подтолкнули. И я пошел. Меня дико штормило и заносило то влево, То вправо. Но я хотел пить и шел туда, Где пряталась вода. И дорога казалась бесконечной. Вчера вечером он опять вышел на крыльцо. Я прибежал к нему и сел рядом. Он казался печальнее обычного. Возможно, вы удивитесь. Он очень печальный, грустный человек. Ах, как обманчива его улыбка, как вымучен бывает его Смех. Он так гордится тем, насколько подвижен и энергичен. Спешу вас разочаровать это внешнее, Он вообще не такой. Когда он остается один, Его настоящего вижу только я. И зная, что я никогда не проболтаюсь, Он становится самим собой. Как же его ломает и гнет на этом крыльце. Он оседает на камень и прижимается к нему лбом. Он молится И плачет. Ему так одиноко, Как было мне всего один только раз В тот день на птичьем рынке, когда я оглянулся И увидел глаза мамы. Я знал, что больше никогда не увижу ее и Моментально стал взрослым. А он так и не стал взрослым, хотя живет На земле На семьдесят восемь лет дольше, Чем я. Но все эти годы, сколько я видел его, Он всегда только и делал, что маялся и терпел. Что он за человек такой? Чего ему постоянно не хватает? Дети любят его и приезжают так часто, Как могут. Два раза в неделю к нему приходит красивая старая Женщина и уводит на прогулку в парк. Они гуляют, держась за руки, а я играю сутками В пруду и ношусь за мячиками малышей, Снующими по площадкам, деревьям и кустарникам. И все так спокойно и умиротворенно. Потом они садятся в летнем кафе, Она пьет белое вино, разбавленное водой, А он виски, янтарной лужицей, плещущейся в стакане. Она все гладит и гладит его по спине своей Рукой в буграх темно-синих вен и повторяет: "Не надо, милый, не надо. Все хорошо. Ведь все хорошо". А он зябко ежится и вытирает мокрые глаза тыльной Стороной ладони. "Я не виню тебя, милая, не мучайся. Правда, не виню. Я простил". Она замолкает, и больше ни слова между ними до Конца прогулки. И так из раза в раз, из года в Год. Сегодня, 5 апреля 2031 года, он вышел на Крыльцо, увидел меня и сказал: "Гриша, Сегодня будем прощаться. Ты прости, дружок, но времени остается все меньше. Мне надо уходить, а то опоздаю". Я сидел и смотрел снизу вверх на его острый Колючий подбородок. Я ждал деталей, Но понимал, что услышу то, Что, несомненно, испугает меня. "Тебя заберет Наташа. Она все знает о тебе, Знает, чем тебя кормить, и даже согласилась варить Твою любимую похлебку с кусками бородинского. Все будет хорошо, дружок". Он говорил долго, но чем больше он убеждал меня Тем суше становился его голос и будто ломался в Гортани. Скоро он ушел, А я остался один. В полночь в доме стали гаснуть огни, И свет остался только в его кабинете. Я сидел на земле под домом и, не отрываясь, Смотрел на окно, в котором иногда появлялась его Тень. В начале второго он открыл окно и стоял в Нем, вдыхая ночь. Тихо играла музыка. По-моему, это был Шопен. Я изрядно промерз. Стал накрапывать дождь, Но заставить себя уйти я не мог, Понимая, что это моя последняя ночь с ним. В половине четвертого небо чуть заметно стало Светлеть. Он подошел к окну и омыл лицо, Держа в одной руке канистру с водой. Капли вертикалью неслись к земле и, Не долетая до нее, растворялись в ночном воздухе. Он умылся и отошел вглубь комнаты. В четверть пятого я все-таки задремал. Не знаю, сколько я проспал, по-моему, Пару минут, Но в эти минуты мне приснился удивительный сон: Будто опять распахнулось окно кабинета, И из него плавно и легко вылетел худой высокий Старик в черных брюках и длинной белой Рубашке. Сделав надо мной круг, он взмахнул руками и, Сложив ладони лодочкой, устремил их вверх. Быстро и бесшумно он начал подниматься над Деревьями, чуть помогая себе ногами, Будто вовсе не летел, а плыл по небу. Он ускользал в него большой светлой птицей, Постепенно превращаясь в прозрачный силуэт. А высоко-высоко над всем этим Полыхнула вдруг и распалась разноцветными спектрами Радужная дуга. И я понял, Куда он летит И где отныне его дом. Меня разбудил звук выстрела, и запах пороха тонкой Струйкой пополз из окна. Спотыкаясь и ломая передние лапы, Я бросился вверх по ступеням, Нажал на ручку входной двери И сделал то, Чего не позволял себе ни разу в жизни, Ворвался в его дом. Везде было темно. Запах пороха был настолько густой, Что у меня закружилась голова. Я рванул вверх по лестнице, ведущей в кабинет, И распахнул ее. На рабочем столе лежало ружье, из которого еще Струился дымок. В кабинете никого не было. Никого не было и на балконе, И на чердаке, куда я тоже вскарабкался. Он исчез. Окно было распахнуто. Занимался рассвет. Пахло росой. Солнце уже позолотило дверные проемы и Оконные рамы. Новый день готовился к наступлению и был готов Выиграть еще одну битву с людьми. И как в то утро, восемь лет назад, Вдруг опять запахло Маминым молоком. И я опять позвал ее: "Мама, Мама". Но в этот раз Мне уже никто не ответил.