Они меня напишут

Поскольку речь без практики суха, не плыть внутри Нее подводным лодкам. Но ведь суровой метрики стиха, отрезанный, Выпрастываю локон, и смех звонит во все колокола. Звенеть лишь колокольчикам ямщицким положено. Из красного угла икона смотрит, будто продавщица в Киосковом квадратике окна, к которому приходят Из-под палки, желая хлеба, зрелищ и вина в пустой Бутылке из-под минералки. Мы вместе, и становится самой смешно, Что чувство остро, боль тупая. Ты говоришь: "Твори". Но день седьмой творцу в лице Меня не наступает. А я стою, как мышь перед горой в своем Пальто из сахарной из ваты. Запутался лирический герой в размерах, Что ему великоваты. Анапест, амфибрахий, дактиль, ямб, хорей, Трехсложный или двухсложный. Сложный. Святую простоту желала я. Нездешняя, неизбывна, непреложна. Рука моя, не знавшая сохи, умеет только ручку или Руку держать в себе. А выйдут вновь стихи вон из себя, Из замкнутого круга. Ты входишь прозой в дом, где я жила всю Жизнь свою из хаоса и танца, стихотвореньем выйти Пожелав. Но я не попрошу тебя остаться. Попросит пусть пространство за меня. И на полу лежащий рыжий локон остриженных волос и Смех, звеня, пробьет окно немого диалога. Сухая речь становится вином белее петербуржской Летней ночи, когда слова сплетаются в венок Напомнивших друг друга одиночеств. И нет глагола, кроме "целовать". И нет иных наречий, кроме "ближе". И все, что я пишу тебе, слова. А дальше пусть они меня напишут.