Чернокнижник

О, знаю я, меня боятся люди И жгут таких, как я, за колдовство. По слухам обо мне трусливо судит Опасливое большинство. Им всем так страшно, что в конце абзаца И цензору, и веку вопреки Тень русской ветки будет колебаться На мраморе моей руки. Я пишу свои чёрные книги, макая перо в повреждённые ткани, И страницы из собственной кожи кровавыми испещрены письменами, И пока меня посреди площади всем в назидание не обезглавили, Я проклинаю господ инквизиторов самым страшным своим заклинанием: Я их обрекаю на вечные муки в бессмертном моём гримуаре, Занося их черты на века в иллюстрированный бестиарий, Чтобы потомки листали его на уроках и узнавали в лицо их заранее — До того, как они расплодятся опять и толпу поведут на заклание. Глядя Вию прямо в глаза, бормочу свои словеса, Всё кругом ими исписал. Насылает нечисть десант: Прут кикиморы, вурдалаки, вокруг нежити несть числа — На полу я рисую знаки, в ад обратно их всех послав. О, знаю я, меня боятся люди И жгут таких, как я, за колдовство. По слухам обо мне трусливо судит Опасливое большинство. Им всем так страшно, что в конце абзаца И цензору, и веку вопреки Тень русской ветки будет колебаться На мраморе моей руки. Юный алхимик, бери мои формулы – пользуйся и совершенствуй. Или отринь их и опровергай — это здорово: спорь и тропой своей шествуй. Только когда они лают, пугая рогами, клыками, копытами, Знай себе цену и кроме презрения к этим козлам ничего не испытывай. Если б их наши ритуалы не пугали в сто раз сильней, Разве б шушера эта стала так бояться своих теней? Эликсиры бурлят в ретортах, бодро плавится киноварь. Быть в аду — не бояться чёрта: с чёртом борзо всегда базарь. Как хвостатым богам молиться, если честно, я не в курсах. Я на колени не становился, будь ты хоть преисподней царь. А мог бы жить во дворце, в подвале делать золото из свинца — Но мой летит философский камень под корону, в центр лица. О, знаю я, меня боятся люди И жгут таких, как я, за колдовство. По слухам обо мне трусливо судит Опасливое большинство. Им всем так страшно, что в конце абзаца И цензору, и веку вопреки Тень русской ветки будет колебаться На мраморе моей руки.