Возращение Александра Вертинского

Таёжный городишко, укутанный дождишком, жёлтым, как из-под ноги пса. Не на сцене раздета до ржавого скелета девушка с веслом из гипса. Лошадка ломовая, от скуки изнывая, вежливо жуёт афишу. А на афише клоун и времени назло он выстоял, вернулся, выжил. Дом на колёсах фортуны, бывший вагон санитарный, бывший притоном и штабом, нынче куда ты завез запах стамбульской кофейни, эхо аккордов гитарных, млечную пыль кокаиновых грёз? В заблёванной столовой толпою стоголовой ждёт тебя твоя Россия. Обритые затылки, стаканы да бутылки, воздух от махорки синий. И всей твоей Шанели не хватит на шинели насквозь пропотевшей туши. Так вот она какая, тоскою истекая, смотрит исподлобья в душу. Сбросив тулуп за портьерой, выйдет маэстро во фраке с бабочкой, севшей на горло, чующей сладкой нектар песен, рождённых в дороге, сказок, рождённых во мраке, в стонах роялей и в плаче гитар. С деньгами и талантом что толку быть атлантом, поднятым из моря рампой, и видеть на суше гнёзда, когда морские звезды молча доедают храм твой? Уж лучше покаянно истечь слезою пьяной прочь от королев и пажей. В таёжный городишко, укутанный дождишком, жёлтым, будто ангел падший. Зябко поёжится нота, кутаясь в облачко пара. Две одинокие чайки вылетят вон из манежа. И в ожидании бала молча присядет у бара девочка в платье Maison Labiche. Голоден вырвется голос и, от любви подыхая, плюнет прокуренной сказкой в зал исступлённо немой. Плачь Коломбины в Париже, плачь Арлекины с Шанхая, плачь, Папьеро, что вернулся домой.