Питер prod. by aksirí

Утром просыпаешься и язык каменный. Пытаешься сказать любовь, а выходит глухой стук, Будто по могильной плите. Это метафизика. Не тени умерших, а тени еще не родившихся. Они толпятся в подъездах, пахнут сыростью из Будущего и требуют места. Я живу в доме, который не дом. Я живу в шве меж было и будет, Меж кажется и точно. По ночам шов расходится, и оттуда течет не кровь, А тот самый туман, что все воспевают. Он вползает в уши, замещает сны. Я больше не вижу снов. Я вижу, как город методично стирает людей в пыль Для нового слоя краски. Мы забываем, кто мы, но город помнит за нас. Петербург это хоспис, где небо всегда голубое. Болезненная красота в желтушных тонах. Цвет желчных лиц, желтых обоев в каморках и цвета Стен психбольниц. Город заводной апельсин, не павший на колени Исполин. Пристанище уродов и людей. А ты ждал здесь ярких огней. Гнетуще, словно изнанка Венеции. Веко расширитель давит на ресницы. Хочу красотой насладиться. Мойка помнит все мясо, пока ее гладит холодный Закат. На дне каналов больше трупов, Чем пустых бутылок. Вечер. Ветер. Пуля в затылок. Здесь фундамент не из свай, из берцовых костей. Петр в горячке месил этот ил, не дождавшись вестей. Город ублюдок, рожденный в бреду на коленях утопии. Проклятье сбылось. Тут действительно пусто. Внутри нас болото, снаружи искусство. Шаг в пустоту с Боровского моста это местный обряд. Тут даже ангел на шпиле, кажется, хочет спуститься и Влить в себя яд. В ушах только скрежет разбитого бала, А с севера известь идей. Пустота с челюстями ледового подвала хрустела Костями прозрачных людей. Это остывший мозговик. Это Стоянский гоп и харц. По сне сияют кресты. Это ждал Мохнатый и синий Бродский. Пушкин в желтой толпе. Балерина Шкляевка будет на Мойке. Путь к гамме Технорожки. Всадник медный расчленен. Брат шестьсот семьдесят креста, тридцать два с таким Сном. Петрухом пока ты ночью и днем. Квинтэссенция подстрочника.