Девяностые

Даба-даба-даба пам, даба-даба-даба пам. Пам-парам-пам-пам, пам-пам-пам-пам. Кто-то верит докторам, а кто-то верит в чудо. Ведь можно много и красиво говорить. Только вот, увы, никто не знает почему-то, что мудрее быть или не быть. Вовочка не клялся на крестике нательном, когда стервятник птицу вещую терзал. Но тот, кто был в запое хотя бы двухнедельном, тот жизнь, возможно, лучше понимал. Вы меня, друзья, не обессудьте, но тех, кто были рядом на распутье. Человек не может жить и не грешить. Прошу меня сурово не судить. И к голове моей беспутной, и к голове моей беспутной, и к голове моей распятье приложить. Из тонких паутинок сотканы сомненья. А кишки шевелит суеверный страх. Это все дается нам для ощущения, как опуститься в собственных глазах. Когда судьба о смысле вопросы задавала, Вовочка стриптиз на углях исполнял. Она бы эту пьесу иначе отыграла, но он молитвой смерть перепугал. Кто-то верит физикам, а кто-то в чудеса, где можно приподнять, а можно уронить. Но кто из нас воистину уверен до конца, что мудрее пить или не пить? Вы меня, друзья, не обессудьте, но тех, кто были рядом на распутье. Человек не может жить и не грешить. Прошу меня сурово не судить. И к голове моей беспутной, и к голове моей беспутной, и к голове моей распятье приложить. И к голове моей беспутной, и к голове моей беспутной, и к голове моей распятье приложить.