Хлебушко

Хлебушка. У главного подъезда монументального здания было большое скопление карет и автомобилей. Мордастый швейцар то и дело покрикивал на нерасторопных кучеров и тут же низкими поклонами приветствовал господ во фраках и шитых золотом мундирах, солидно выходящих из экипажей и автомобилей. Худая деревенская баба в штопаных лаптях и деревенском платке, низко надвинутом на загорелый лоб, робко подошла к швейцару, переложила из одной руки в другую узелок и поклонилась в пояс. "Тебе чего, убогая?" "Скажи-ка мне, коремилец, что это за господа такие?" "Межсоюзная конференция дружественных держав по вопросам мировой политики." "Вишь ты! вздохнула баба в стоптанных лапотках. Сподобилась видеть." "А ты кто будешь? небрежно спросил швейцар. "Россия я, благодетель, Россиявка. Мне бы тут за колонкой постоять да хоть одним глазком поглядеть, какие такие бывают конференции. Может, и на меня, сироту, кто-нибудь глазком зыркнет да обратит свое такое это, внимание." Швейцар подумал и хотя был иностранец, но тут же сказал целую строку из Некрасова: "Наши не любят оборванной черни. А впрочем, стой. Мне что?" По лестнице всходили разные: и толстые, и тонкие, и ощипанные во фраках, и дородные в сверкающих золотом сюртуках, с орденами и лентами. Деревенская баба всем низко кланялась и смотрела на всех с робким испугом и тоской ожидания в слезящихся глазах. Одному, расшитому золотом с ног до головы и обвешанному целой тучей орденов, она поклонилась ниже других. "Вишь ты, тихо заметила она швейцару. Это, верно, самый главный." "Какой? пренебрежительно махнул рукой швейцар. Внимания не стоящий. Румын. А какой важный. Помню, было время, когда он меня под окошком на скрипочке пиликал, а теперь, вишь ты, и где это он так в орденах вывалился." И снова на лице ее застыло вековечное выражение тоски и терпеливого ожидания. Даже зависти не было в этом робком сердце. Английский дипломат встал из-за зеленого стола, чтобы размяться, подошел к своему коллеге французу и спросил его: "Вы не знаете, что это там за оборванная баба около швейцара в вестибюле стоит?" "Разве не узнали? Россия это." "Ох, уж мне эти бедные родственники. И чего ходят, спрашивается? Сказано ведь, будет время, разберем и ее дело. Стоит с узелком в руке и всем кланяется. По-моему, это шокинг." "Да, хм, воображаю, хм, что у нее там в узле. Наверное, полкаравая деревенского хлеба и больше ничего." "Как вы говорите? Хлеб?" "Да. что же еще?" "Вы уверены, что там у нее хлеб?" "Я думаю. Хм, да. А впрочем, надо бы с ней поговорить, расспросить ее. Все-таки мы должны быть деликатными. Она нам в войну здорово помогла. Я сейчас." И англичанин поспешно зашагал к выходу. Вернулся через пять минут, оживленный. "Итак, м, на чем мы остановились?" "Коллега, у вас на подбородке крошки." "Хм, откуда бы это? А вот, сейчас этим платочком." Увязывая свой похудевший узелок, баба тут же быстро и благодарно крестилась и шептала швейцару: "Ну, слава богу, сам-то обещал помочь. Теперь поди немного и ждать." И побрела восвояси, сгорбившись и тяжко ступая усталыми ногами в стоптанных лапотках.