Джин и Тоник (Трибьют Константину Арбенину)

Он ревновал ее к дождю и укрывал джинсовой курткой Ее июневые кудри, а зонтик прижимал к локтю. День дожидался темноты. Жизнь начиналась с середины, и закрывали магазины Свои разнузданные рты. Ветра стояли на своем, шатая цепь священнодейства, И пошлое адмиралтейство сдавало ангелов внаем. Но вместо звезд их берегли два добрых духа джин И тоник. И мир, казалось, в них утонет, Едва дотронувшись земли. А мне казалось, а мне казалось, Что белая зависть не грех, что черная зависть не Дым. И мне не писалось, мне не Писалось, мне в эту ночь не писалось. Я привыкал быть великим немым. Он ревновал ее к богам и прятал под мостом От неба. А голуби просили хлеба и разбивались о стакан. И плоть несло, и дух опять штормил в девятибалльном Танце от невозможности остаться до Невозможности унять. И вечер длинных папирос линял муниципальным Цветом. И сфинксов он пугал при этом на каждый каверзный Вопрос. И видно, не забавы для по венам кровь Против течения. Миг тормозов, развал схожденья и снова темная Земля. А мне казалось, а мне Казалось, что белая зависть не бред, Что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне опять не писалось, Не пелось и не писалось. Я привыкал быть великим немым. И отступил девятый вал и растворил свой сахар в Дымке. К стихам Довлатова-Кардинки он вдохновенно Ревновал, но вместо рифм бежали вслед два юных Сфинкса джин и тоник. И воздух был упрям и тонок, питав растерянный Рассвет. А мне казалось, а мне все Казалось, что белая зависть не бред, Что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне в эту ночь не Писалось, не пелось и не писалось. Я привыкал быть великим немым.