Батальоны просят вина

Выворачивая наизнанку суконный карман, Ополченец нащупывает крошки да крупную соль. Этот ландшафт не терпит ни жалоб, Ни долгих осан. Он впитал в себя минус, оставив на бруствере боль. Спит убитый связист, обнимая глухой аппарат, Пахнет жженой резиной, мокрой тяжелой шинелью. Здесь слова наливаются кровью, как спелый мускат, Под гудящей свинцовой, не знающей промаха кельей. Артиллерией воздух распорот, скрипит на зубах, Как стекло, и над этой изрытой ничейной землей, Где в намокших траншеях ночует пронзительный страх, Назревает молитва, мешаясь с горячей золой. Батальоны просят вина. Ни свинца, ни креста и ни талой воды, От которой немеет нутро. Им нужна темно-красная, плотная, Как береста, виноградная тяжесть, Чтоб с хрустом согрела ребро. Это жажда причастия, древняя тяга к корням. Там, где сузилась оптика, выдайте им каберне, Чтобы этот густой, непокорный солдатским ремням Дионисийский сок оседал в ледяной тишине. Стук граненых стаканов о зубы, как колокол в стылом Чаду. Спирт казенный сух, а вино это плоть и Лоза. Эти люди согласны замерзнуть в окопном бреду, Только б рубин винограда им залил пустые глаза. Но обозы стоят. Интендант созерцает печать Накладных. Только мыло, патроны и скудный паек. Остается одно пересохшей гортанью молчать, Наблюдая, как в поле мерцает чужой огонек. Никакой виночерпий не спустится в эту юдоль. И солдат понимает, сглотнув подступающий ком, Он и есть то вино, эту терпкую, Жгучую боль, что вольется в траншею до капли и Целиком. И когда командир, исказив напряженный анфас, Поднимает их в рост на невидимый вьюжный редут, Проливается красное Здесь, в этот утренний час, Из пробитой груди, Там, где лозы Вовек не взойдут.