Лошади в океане

С кромки легких сорвавшийся, вспененный, Яростный хрип. То ли рвется узда, то ли надвое делится голос. От гортанного спазма до царства слепых донных рыб Только мышечный сгусток, дрожащий, Как сорванный колос. Океан эту жаркую конскую тяжесть берет, Чтобы мять и баюкать, и вдалбливать в ил так Жестоко, Что граница дрогается слепо, не зная, Где брод, Бьет табун по воде, отрываясь от тела истока. Вместо тверди тягучая синяя жадная пасть. Ни овса, ни ночлега, лишь соль на разорванной морде. Так история наша, привыкшая вслепую ступать, Захлебнулась на самом высоком Звенящем аккорде. Горизонт зашнурован: ни шлюпки, ни птицы, Ни дна, Только стук о волну, монотонный, Глухой, безнадежный. Так эпоха уходит, не ведая, чья в том вина, Оставляя на гребнях свой выдох пустой мятежный. Им бы выплыть на сушу, но снизу зияющий ров, Беспощадный раствор, где стираются кости и спины. Мы швыряли в пучину пророков, вождей и богов. Остались лишь эти плывущие в ночь исполины. Каждый вдох как последний, как выстрел, Как вырванный нерв. Боль кристаллами стынет на мокрых дрожащих ресницах. В этих водах нет хора, ни ангельских труб, Ни Минерв, Только черная рябь, что в расширенных лупах Искрится. И когда-нибудь после в музейной стерильной пыли Череп белый найдут, где зияют пустые глазницы. Но никто не расскажет, как эти живые корабли Погружались во тьму, не желая смиряться и длиться. Впрочем, нет, не тонули они превратились в прибой, В пульсирующий грохот, ломающий ледоплотину. Каждый раз, когда бездна встает над твоей головой, Это вставший на дыбы табун Разрывает пучину. Посмотри мне в глаза там, на самом глубоком краю, Где кончается речь и срывается музыка в ропот. Я, как загнанный конь, В ледяном океане стою, Превращая свое поражение В неистовый топот.