Блондинка в розовом жабо

В кофейном сумраке, где воздух густ, Как шерсть, И звон посуды заменяет смысл пророчеств, Она сидит. Живой, Но смутный жест Судьбы, не терпящей в любви чернорабочих. На шее пена, взбитый анилин, зефирный риф, Удушливый и пышный. В нём тонет взгляд, как в шторме арлекин. И каждый вдох Становится все тише. Там в розовом жабо, как в недрах раковин, Шумит не кровь, а прихоть и прохлада. Она смеётся. Смех её один из способов воздвигнуть баррикаду меж Тем, кто молит, и античным льдом её волос белесых, Словно иней. Она играет в чувства, как с огнем играет мотылек, Но только в этой линии она свеча, А ты горелый прах. Или каприз не прихоть, но каркас, На коем держится вся эта бутафория. В её зрачках не дно, а лишь фаянс и Скука, как застывшая история. Она перстом, лишенным колец и пух, Сдувает пыль с невидимых манжетов. И чувства здесь, увы, не оживут, Они музейный хлам в шкафу скелетов. А розовый нагрудник как итог Триумф материи над весом и над сутью. Ты ждешь тепла. Но Северный поток Уже сковал твой пульс В своей беспутной смуте.