Полуночный разговор с тенью Данте

День приходит без стука, как вор или как налог. С профилем, Вырезанным из черствого горного страха. Я говорю ей: "Пресядь, этот кухонный наш диалог лишь Продолжение бегства, где вместо холщовой рубахи Мы примеряем пространство". "А на молчи, Пилатынь, Пахнет не лавром, А гарью кофейных зерен. Слушай, Алигьери", Шепчу я, мир до костей остыл, и твой девятый Круг по сравнению с ним просторен. Он шевелит губами, в которых застрял гранит, И терпкая засушь изгнанника это не звуки, А скрежет Той геометрии, что нас по отдельности всех хранит, А после, как ржавую проволоку, Безжалостно режет. "Там, говорит он, указывая на пятно на стене, Тоже не было света, но была хотя бы причина Видеть в зрачке Беатриче спасенье, А в этой стране только сквозняк И извечная моль гуталина". Мы курим. Пепел ложится на карту его пустоты. Я вижу, как складки его капюшона становятся тенью Моих же сомнений, когда переходишь со временем на "ты", Оно превращается в пыль Или в долгое чтение собственных титров. "Послушай, прошу я старика, как там у вас? Все так же ли ценятся терции?" Он улыбается криво, и этот внезапный блик бьет по Лицу сильнее, чем сбои в работе сердца. "Здесь, отвечает, не нужен Вергилий, Здесь нужен компас и умение спать, Не снимая пальто в прихожей. Бог Это просто отсутствие эха. Великий пропуск в тексте, который мы пишем своей Же кожей". Он исчезает, Оставив на скатерти влажный след От чашки, которой не было в окнах. Зима и копоть. И понимаешь: Из ада возврата действительно нет, Потому что ад Это нажитый нами опыт.