На твoей земле

Ты не поцеловал ее? Трус! Как ты посмел не поцеловать ее? Ты не любил ее. Неправда. Нет, ты не любил ее. Кто смеет рассуждать и Предсказывать, когда высокие чувства овладевают Человеком? Нищие безоружные люди сбрасывают королей С престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты выбирают смерть. Мудрецы поднимаются в небо и кидаются в самый ад Из любви к истине. А ты? Что ты сделал из любви к девушке? Я отказался от нее. Осенью, как ладаном, кострами тянет из-за линии. И мы идем за ними, как народ за Муссолини. И сколько ни зови ушедших, их не докричаться. Мы с ними с прошедшим будем лишь во снах Встречаться. Что ты знаешь о сердцах? Спросил меня бомжара. Ты понимаешь, кем я был до этого пожара? Рукой ночного кошмара схватив меня за горло, Пока над нами шли товарные вагоны, А люди при погонах, богатые упитанные, К старым солдатам по ночам приходят души убитых. И в зеркалах разбитых кривятся их лики, Роняя с полок книги с цитатами великих. В подъезде движется по кругу водный. В отъезде пишется статья «Режим антинародный». Сезон курортный. Полстраны где-то за рубежом. Взяв напрокат Пежо, мужья катают жен, Как и своих, так и чужих. Это особый шик. Не можешь не мужик. А мужики херачат две смены пьют у станции, Едут на юг и там встают в ряды повстанцев, Гибнут за то, что другие не ставят в грош. Для этих люди ложь, для этих Сталин божья. Сын пьет вино, как и отец. Группа Кино поет о храме из разбитых сердец. Что творится, что творилось на твоей земле, Все в этой музыке, ты только улови. О несчастных и счастливых, о добре и зле, О лютой ненависти и святой любви. Мы с нею, как Ахматова, Гумилев и Мадельяни. Вечно слезы льем мы, наделав делов по пьяни. Мелочно злимся, разбежавшись по углам. Потом друг другу снимся и скучаем по утрам. Боль от утрат. Настанет день, я буду рад. Моя рука подпишет между нами конкордат. Как солдат на передовой, дыша на твое фото, Помолюсь за малыша и тупо двину на работу. Ты ищешь грязь, где ее нет. Тебя не красит то, что ты собою заслоняешь свет. Пытаешься казаться мстительной и своенравной, А сердце-то грустит, оно же знает правду. Ты беззащитна и добра. Верещит бесенок, что тебе на ухо врал. И ты бы рада вытащить его за хвост и Вышвырнуть, но выше твоих сил так глубоко нырнуть и Вынырнуть. Признать свою неправоту куда как проще Мне сказать: ты просто полюбил не ту. Делать назло и силы черпать в энергии распада. Там тоже есть черта. И я прошу тебя: не надо. И я прошу, остановись. И я ношу на сердце то, о чем мы Поклялись. Я не сержусь за слово и беру его Обратно. Я не всегда держу его, но я стараюсь. Правда. Что творится, что творилось на твоей земле, Все в этой музыке, ты только улови. О несчастных и счастливых, о добре и зле, О лютой ненависти и святой любви. Промозглым Вечером открыты Бунин и Куприн. Мне нечего сказать себе. И снова я один. Мне некому звонить и некуда идти. Всю эту горечь не залить, не позабыть в сети. Как к мастеру без Маргариты в цокольный этаж лезет Ненастье и приходит страх, как страж. Рукой коснись. Что это? Пачка сигарет. И я бы рад сжечь рукопись, но рукописи нет. Это не впишешь в толстый том, не передашь врачу. Я был в палате, где бездомный. И больше не хочу. И мне не хватит сил Свернуть небо, как свиток. И на пути встают мессир и его свита. Мне нужен горячий кофе и пылающий камин. Мне нужен морфий или кокаин. Я одинок, как Назарянин, несчастен, как Пилат. Я слышу скрежет лат, меня идут пытать. На сердце нет живого места. И чуть живой рукой сжимаю крест свой. Все, что было, снова есть в моих глазах. И это месть мне в этих гнусных колоссах. Это мой черный человек. Я обречен смотреть ему в лицо, не смыкая век. И я кричу, что хватит. Я прошу, не снись мне. Но говорят блажен, кто хватит за дела при жизни. Что творится, что творилось на твоей земле, Все в этой музыке, ты только улови. О несчастных и счастливых, о добре и зле, О лютой ненависти и святой любви. Что творится, что творилось на твоей земле, Все в этой музыке, ты только улови. О несчастных и счастливых, о добре и зле, О лютой ненависти и святой любви.