Чья собака?

Чья собака? Это подошел серый дядька, поигрывая тростью. Подошел так тихо, что ребята и не заметили. С виду он был важный, в серой узкополой шляпе, При сером галстуке, в серых брюках. Он не спускал глаз Бима, с его ошейника. Чья собака? Спрашиваю. Ничья. Моя. Ну так как же? Ничья или его. Серый подошел к Биму и стал читать надпись на Латунном жетоне. Бим прижался к Толику, пытаясь отцепиться от серого, Но тот не отпускал. А собачку я возьму на поводок. Не троньте, не дам! Я обязан доставить собаку по месту назначения. Бим упирался, оглядывался на Толика, Видел, как тот заплакал от обиды. Но что поделаешь? Пошел таки за серым, Поджав хвост и глядя в землю, сам на себя Не похожий. Открыла им женщина, тоже в сером платье. Ой, Опять привел! Да господи боже мой! Да что же это? Не гундеть. Надень очки. Читай надпись. Зовут его Бим. Он ждет хозяина. Хорошо знает свой дом. Не обижайте его, люди. А? Во всей республике я единственный Коллекционер собачьих знаков. А эта табличка вещь. Пятисотый знак. На стене висели доски, обшитые бархатом, А на них собачьи знаки, номерки, Жетоны, медали серые, медали желтые, Несколько красивых поводков и ошейников, Несколько усовершенствованных намордников. Тут была даже капроновая петля для удушения собак, Смысла которой Бим, конечно, не понимал. Твою табличку, пес, поместим, о, Сюда, в самую середину. И номерок тоже. Вот, а ошейник получай обратно. Нам чужого не надо. Выпусти его. Чего домой-то припер? Снял бы на улице. Нельзя было. Пацаны привязались И сейчас нельзя. Увидят они без таблички, Могут довести до сведения. Так что пусть ночует. Лежать! Бим лег у двери. Ничего не поделаешь. Бим умеет ждать. Да и устал он, обессилел так, что даже в Чужом месте задремал, забылся тяжелым сном. Во сне видел Иван Ивановича. Каждый раз, как только засыпал, Видел его, а проснувшись, ощущал еще теплоту его Рук, Знакомых с малого щенячьего возраста. Где он, мой хороший, добрый друг? Где? Ой, тяжко мне, Тяжко без друга. Молчи, Молчи. Соседи услышат. Молчи, я тебе сейчас. Бим увертывался от ударов, инстинктивно оберегая Голову, и стонал. Стонал, как человек. А серый как раз и метил в голову. Изловчился таки и саданул. Раз, другой. Бим на несколько секунд потерял сознание, Задрыгав лапами, но быстро опомнился, Отскочил, уперся задом в угол и оскалил зубы. Ты что? Укусит еще, черт. Ой, выпусти его скорее. Дверь открой. Дверь, дверь заржавела. Ступай, ступай, ступай. Иди, собачка, иди. Ну иди. Не верил Бим этому ласковому, Вкрадчивому тону. Встречались ему люди просто нехорошие, Но вот этого, этого Бима уже ненавидел, Ненавидел. Он начал терять веру в человека. Да, именно так. Бим вытянул шею, оскалил зубы и пошел на серого Медленно, но уверенно. Ты что? Ты что? Ты что? Укусит. Ай! Ой! Бим прыгнул, цапнул вернувшегося врага за мягкое Место и выскочил в распахнутую дверь. Уже засветло он прибежал к своему дому в ошейнике, Но без номерка. Поднялся к родной двери, поцарапался. Ответа не было. А главное, у двери не было следов Иван Ивановича. Еще слишком рано, чтоб Степановна услышала позывные Бима. Он посидел у двери в задумчивости. Болело все от побоев, стучало в голове и сильно Тошнило. Сил не было, Но он все же пошел. Пошел искать своего друга хозяина. Да и кто же, кроме Бима, будет его искать? И вот однажды ранним утром, проверяя запахи одного Из тротуаров, он опешил от радости. Здесь только что прошла Даша. Она только-только что была тут. След привел его к вокзалу. Здесь Бим увидел множество людей, стоявших около Длинных домиков на колесах. И вдруг у одной из дверей пахнуло Дашей. В домик вошли две женщины в белых халатах. Он бросился было к ним, но домики потихоньку Поехали. Даша там, люди в белых халатах там. Значит, Иван Иваныч, может быть, Там тоже. Бим, бедный верный Бим, Легко побежал вровень с домиком, Заглядывая в окна. Тут-то и увидела его Даша. Бим, Бим, милый Бим, пришел проводить. Бим, Бим! Голос ее становился все тише и тише. Поезд убегал, а Бим, как ни старался, Как ни напрягался изо всех сил, все отставал и Отставал. Он бежал за последним вагоном до тех пор, Пока тот не скрылся из виду. Долго бежал он и, наконец, еле переводя дух, Пал между рельсами, вытянув все четыре лапы, Задыхаясь и тихонько скуля. Надежды не оставалось никакой. Не хотелось никуда идти, Даже жить не хотелось. Что с тобой, собачка? Это была женщина в ватном пиджаке и ватных брюках. Сильная большая женщина. Видимо, она сперва подумала, что Бим уже мертв. Наклонилась над ним, встала на колени, прислушалась. Нет, Бим еще дышал. За кем же ты бежал, горемыка? Она принесла в брезентовой рукавице воды, Приподняла голову Бима. Он лизнул воду, потом, в бессилии закачав головой, Вытянул шею. Лизнул еще раз и стал лакать. Пей, Пей, мой хороший, пей, бедняга. Бим выпил из рукавицы почти всю воду. Теперь он посмотрел женщине в глаза И сразу же поверил. Хороший человек. И лизал, лизал ее грубые в трещинах руки. Ты лежи, черное ухо, лежи, Я приду. Она пошла туда, где несколько женщин копались на Путях. Бим смотрел ей вслед мутными глазами, Но потом с огромным усилием поднялся и, Шатаясь, медленно побрел за нею. Та оглянулась, подождала его. Хозяин бросил, Уехал, За ним бежал горемыка. Подошли они к той группе работающих. Все здесь были женщины, одеты так же, Как и хороший человек. Потом сели все под кустами обедали каждый из своего Узелка. И покормили Бима. Теперь он уже брал пищу из рук хороших людей. Это было его спасением. К вечеру Бим забеспокоился. Подходил к Матрене, садился, вяло семенил передними Лапами, смотрел ей в лицо. Снова отходил, ложился, но вскоре опять подходил. Уйти хочешь, черное ухо? Ну иди, Ступай. Куда я тебя дену? Некуда. Иди, Иди. Бим попрощался и пошел медленно, Шагом, не по-собачьи. Пошел вдоль железной дороги обратно. Постепенно втянувшись, он легонько, Легонько затрусил. Ближе к городу из одного пути стало два. Еще пара железных непрерывных полос потянулась Рядом, потом их стало три. Бим зашел на крайнюю линию рельсов. И вдруг. Под ногами что-то скрежетнуло. Бим взвыл от страшной боли. На стрелке лапа попала в могучие тиски. Из воя Бима можно было понять только одно: Больно. Помогите! Что это? Два огромных белых глаза осветили путь и самого Бима. Они ослепили его, надвигаясь медленно и Неумолимо. Бим сжался в комок от боли и страха, А гремящее существо... Нет, нет. Оно остановилось шагах в тридцати. В зону света выпрыгнул из темноты человек, За ним второй. Кажется, вот здесь. Вот он, вот он. Ах ты! Ах ты! Как же ты попал-то, бедняга? Что же делать-то, а? За остановку-то нам влетит. Хоть мы и рядом со станцией. Да теперь все равно. Забегу в будку к телефону, Позвоню, чтобы перевели стрелки. Вот давай, давай. Побежал. Страшные тиски внезапно отпустили лапу, Но Бим не двигался. Он оцепенел. Тогда люди, это были хорошие люди, Отнесли его за линию дороги. Там Бим закрутился на месте, зализывая раздавленные Пальцы Измученный, Изуродованный, на трех ногах, к родной двери он Прихромал далеко за полночь. Нет, Опять нет следов хозяина. В полном отчаянии он подошел к соседней двери, Хотел поцарапаться, но с больной ногой невозможно Было встать на задние лапы. Ой! Ах ты, боже ты мой! Да где ж тебя так-то? Ой ты, собака, Собака, несчастная собака. Ой, сейчас пущу тебя домой. Иди. Ой, сразу свалился, бедняга. Сил нет. Ой, да что ж тобой делать-то теперь? Ой, погоди-ка, Погоди-ка. Что я тебе покажу. Письмо. Видишь? Это Иван Иваныч прислал. Иван Иваныч! Бим, Бедный Бим, умирающий воскресший, Раздавленный и спасенный, больной и без капли Надежды, Бим задрожал. Он уткнул нос в письмо, прошелся ноздрями по краям. Да, Да, да, да. Это от него. Бим завилял хвостом. Здесь, на этом листе бумаги, написан запах пальцев Иван Иваныча. Да, это он нарочно тер пальцами. Тебе прислал-то, так и пишет: "Дайте Биму этот Чистый лист". Понимаешь? Иван Иваныч. Иван Иваныч! Бим вдруг расслабленно опустился на пол и вытянулся, Положив голову на лист бумаги. Из глаз его покатились слезы. Бим плакал первый раз в жизни. Это были слезы надежды. Счастливые слезы, скажу я вам. Лучшие в мире слезы, Не хуже, чем слезы радости, встреч И счастья.