Чёрная рыжая

Черная любила Вертинского и шапо, Черная два раза душила себя шарфом, Черная водила под руку меня в кино, Черная любила балетки и кимоно. Мы плавали на лодке и мерили наш июнь. Сам черт не понимал, почему я ее люблю. Но парки верно прятали наши тела в ветвях, Мы бились друг об друга, как судна на якорях. А газеты писали о ней и нас, И зеваки уступали места на ночной сеанс. И банкета, на котором бы граф не отметил вальс, Не было в Москве, если не было бы там нас. Но сок граната снова кропил бокалы влюбленных, Я грабил ее душу бессовестно, как ребенок. И ветер осенний вдали приветливо мигнул, мол, Милый, голубчик, время остановить игру. Я увел ее в спальню, и камин этой ночью Обволакивал тело языками огня. Эти волосы черные, как цыганская порча, Мне не нравились очень и бесили меня. Видимо, все дело было в белых волосах, Но я парил от счастья в небесах. Видимо, все небо было в белых облаках, Но ваше сердце билось в моих руках. Рыжая была феминисткой, Любила Чаплина, Работала в цеху машинисткой И, верно, чахла там. Любила до жути мои тюльпаны по вторникам И писала плохие стихи хорошим любовникам. Я любил ее за принципы борьбы на фронтах Смутного времени, хотя она была не фонтан, Но верно пела гимны падшей глубине Сильной женщины. И я любил ее слабости, я любил ее трещины. И мы бегали в винный, что на Тверской, Львиной долей наших дней было красное и сухое, И когда она снимала нам номер в отель на сутки, Я испачкал там карниз, потому что любил поступки. Я любил, но романтика таяла, как пломбир, По мою душу где-то волнуется конвоир, Мерно пьет свою сладкую воду из тех посуд, Я курю и доподлинно верю в гуманный суд. Было что-то чужое в этой барышне бледной, И веснушек на шее у нее не нашлось. Две свинцовые пули моего пистолета В память этого лета пролетают насквозь.