Включите песню — текст будет подсвечиваться в такт
Он ревновал ее к дождю и укрывал джинсовой курткой ее июневые кудри, а зонтик прижимал к локтю. День дожидался темноты. Жизнь начиналась с середины, и закрывали магазины свои разнузданные рты. Ветра стояли на своем, шатая цепь священнодейства, и пошлое адмиралтейство сдавало ангелов внаем. Но вместо звезд их берегли два добрых духа джина и тоник, и мир, казалось, в них утонет, едва дотронувшись земли. А мне казалось, а мне казалось, что белая зависть не грех, что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне не писалось, мне в эту ночь не писалось. Я привыкал быть великим немым. Он ревновал ее к богам и прятал под мостом от неба. А голуби просили хлеба и разбивались за стаканы. Плоть несло, и дух опять штормил в девятибалльном танце от невозможности остаться до невозможности унять. И вечер длинных папирос линял муниципальным цветом, и сфинксов он пугал ответом на каждый каверзный вопрос. И, видно, не забавы для, по венам кровь против течения, миг тормозов, развал схождения, и снова твердая земля. А мне казалось, а мне все казалось, что белая зависть не блеф, что черная зависть не дым. И мне не писалось, мне опять не писалось, не пелось и не писалось. Я привыкал быть великим немым. И отступил девятый вал и растворил свой сахар в дымке. К стихам к Довлатову картинки он вдохновенно ревновал, но вместо рифм бежали в свет два юных сфинкса джин и тоник. И воздух был упрям и тонок, впитав рассеянный рассвет.
