Моноатеизм

Запутавшись в речах богини Кали, Я пробовал дышать сквозь жабры рабьи, Пока ее уста мне предрекали Безденежье, безделье и безбабье. Но я доволен был любым уделом, Вычерпывал и тратил, сколько было. И даже если смерть меня хотела, Моя любовь всегда меня хранила от черных Дел и неразумных трат, от адских петель, В скрипе райских врат. Те петли, смазав маслом, но не мылом, Я пробовал уйти и отвертеться, Но оказалось, что не тут-то было. Какая цель, такие к ней и средства. Все, что я делал, становилось словом, Танцующим вприсядку под ногами. И некая священная корова преподнесла мне Рог с тремя бобами. И я бежал стеблями тех бобов Долой от антиподовых богов. Искать вину в других не лучший способ. Скорбь получаешь к истине в довесок. И тот, кто мне вручал дорожный посох, Остерегал клевать на мелких бесов. Он говорил: "Колени не подмога, Любви достоин тот, кто гибнет стоя". Он повторял: "Когда мы смотрим в оба, То видим только зеркало кривое". И в тех местах, где оптика лгала, Я выпрямлял собою зеркала. Сквозь кегельбан разбросанных кумиров все Виделось в какой-то мутной тризне. И, брошенный наверх шипами мира, Я расписался в моноатеизме. Делю свой ужин с сытыми врагами, Которые и с ним за панибрата. Но неужто в этом скорбном балагане еще Никто не умирал от мата? Я буду первым, если захочу Поставить не на свет, а на свечу. Бобы истлели, затекли колени, И легкость на подъем разъела жабры. Враги досрочно полегли от лени, Задушенные собственною жабой. Шипы завяли, муки претерпелись, Дела свелись не только к песнопенью. Все средства сочтены, и даже ересь Является отныне лишь ступенью. Теперь я ближе, нежели тогда. Сомненья укрепляют города.