Выстрел: Стрелялись мы

Выстрел. Стрелялись мы У Боротынской. Я поклялся застрелить его по праву дуэли. За ним остался еще мой выстрел. Вечер на бивуаке. Мы стояли в местечке. Жизнь армейского офицера известна: Утром учения, манеж, Обед у полкового командира или в жидовском трактире, Вечером пунш и карты. В местечке не было ни одного открытого дома, Ни одной невесты. Мы собирались друг у друга, где кроме своих мундиров Не видали ничего. Один только человек принадлежал нашему обществу, Не будучи военным. Звали его Сильвио. Какая-то таинственность окружала его судьбу. Опытность давала ему перед нами многие преимущества. К тому же его обыкновенная угрюмость, Крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на Наши умы. О бедном гусаре Замолвите слово. Ваш муж не пускает Меня на постой. Но женское сердце Добрее мужского. И, может быть, сжалитесь Вы надо мной. Он служил в гусарах и даже счастливо. Никто не знает причины, побудившей его выйти в Отставку и поселиться в этом бедном местечке. Живет он вместе и бедно, и расточительно. Ходит вечно пешком в изношенном черном сюртуке, А держит открытый стол для всех офицеров нашего Полка. Обед его состоит из двух или трех блюд, Но шампанское льется притом рекою. Главное его упражнение состоит в стрельбе из Пистолета. Стены его комнаты источены пулями, Все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов единственная роскошь в Его бедной мазанке. Искусства до коего он достиг Неимоверно. Полагаю, если бы он вызвался пулей сбить грушу с Фуражки кого бы то ни было, Я бы не усумнился подставить ему своей головы. На вопрос, случалось ли ему драться, Ответил мне сухо, что случалось, но видно, Что таковые вопросы ему неприятны. Я в доме гулаг. Полагаю, господа, Что на совести его лежит какая-нибудь несчастная Жертва его ужасного искусства. Если в свободе Городом от постоя, То нет ли и в сердце у Вас уголка? Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио, Пили по обыкновенному, то есть очень много. После обеда стали мы уговаривать хозяина прометать Нам банк. Долго он отказывался, наконец велел подать карты. Игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрой хранить Совершенное молчание, никогда не спорил и не Объяснялся. Если понтёру, играющему против банкмета, Случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал Остальное, или записывал лишнее. Муж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему. Но между нами Находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему Обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, Что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом Товарищей, почел себя жестоко обиженным и в Бешенстве, схватив со стола медный шандал, Пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться От удара. Сильвио встал, Побледнев от злости и сверкающими глазами. Милостивый государь, извольте выйти И благодарите бога, что это случилось у меня в Доме. Готов отвечать, как будет угодно господину Банконятору. Офицер вышел вон. Мы не сомневались в последствиях и полагали нового Товарища уже убитым. Жив ли еще наш бедный поручик? Утром я видел Сильвио. Он сажал пулю на пулю в туза, приклеенного к Воротам. Вы живы, поручик. Об Сильвио не имею еще никакого известия. О, Неужели Сильвио не будет драться? Не может быть. Не может быть! Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением И помирился. Это было чрезвычайно повредило ему во мнении Молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми Людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх Человеческих достоинств и извинение всевозможных Пороков. Однако ж мало-помалу все было забыто, и Сильвио Снова приобрел прежнее свое влияние. Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, Я всех сильнее прежде всего был привязан к человеку, Коего жизнь была загадкою и который казался мне Героем таинственной какой-то повести. Он любил меня, по крайней мере, Со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое Злоречие и говорил о разных предметах с простодушием И необыкновенною приятностью. Но после несчастного вечера Мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, Чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его. По крайней мере, я заметил раза два в нем Желание со мной объясниться, но я избегал таких Случаев, и Сильвио от меня отступился