Aeroport Brotherhood

Так они росли: зажимали бары мизинцем, Выпускали ноздрями дым. Полночь заходила к ним в кухню растерянным понятым. Так они посмеивались над всем, что вменяют им. Так переставали казаться самим себе чем-то Сверхъестественным и святым. Так они меняли клепаную кожу на шерсть и твид, Обретали платежеспособный вид, Начинали писать то, о чем неуютно думать, А не то, что всех удивит. Так они росли, Делались ни плохи, ни хороши. Часто предпочитали бессонным нью-йоркским сквотам Хижины в ланкийской глуши, что в море и ни Души. Спорам тишину, ноутбукам простые карандаши. Так они росли, и на общих снимках вместо умершего Образовывался провал. Чей-то голос теплел, чей-то юмор устаревал. Но уж если они смеялись, то в терцию или Квинту, В какой-то правильный интервал. Так из панковатых зверят большой настоящий ад. Пили все подряд, работали всем подряд. Понимали, что правда всегда лишь в том, Чего люди не говорят. Так они росли, упорядочивали хаос, И мир пустел. Так они достигали собственных тел, а потом намного Перерастали границы тел. Всякий рвался сшибать систему с петель, Всякий жаждал великих дел. Каждый получил по куску эпохи себе в надел, По мешку иллюзий себе в удел. Прав был тот, кто большего не хотел. Так они взрослели, Скучали по временам, когда были непримиримее во сто Крат, Когда все слова что-то значили, даже эти Республиканец и демократ. Так они втихаря обучали внуков играть блюзовый Квадрат. Младший в старости выглядел как апостол, Старший, разумеется, как пират. А последним остался я. Я надсадно хрипящий список своих утрат. Но когда мои парни придут за мной в тертой Коже, Я буду рад. Молодые, глаза темнее, чем виноград, Скажут что-нибудь вроде: "Дрянной городишко, брат!" И еще: "Собирайся, брат!"