Включите песню — текст будет подсвечиваться в такт
Отозвали шпионов, собкоров, детей, послов. Только террористы и пастухи. В этот город больше не ввозят слов. Мы беспомощны и тихи, собираем крошки из-под столов на проклятия и стихи. Те, кто раньше нас вроде как стерег, производит стрельбу и ложь, лица вспарывает ухмылками поперек, заливает их потом сплошь. Вымени ружье на пару своих Серег и сиди, говори: "Ну что ж". Смерть неверная баба. Прогнал и проклял, страдать обрек, а хотеть и ждать не перестаешь. Лето в оккупации жарит так, что исходишь на соль и жир. Я последний козырь для контратак, зазевавшийся пассажир. Чемодан поставлю в углу, и враг вывернется мякотью, как инжир. Слов не возят, а я на ветер их, как табак. Я главарь молодых Танджир. Слов не возят. Блокада! Дикторов новостей учат всхлипывать и мычать. Сто полос без текста клеймит властей наша доблестная печать. В наших житиях, исполненных поздних вставок из всех частей, будут эту особой звездочкой отмечать, мол, совсем не могли молчать. Раздают по картам по десять в сутки и то не всем. Как дела? Не грусти. Люблю. Мне не нужно. Я это все не ем. Я едва это все терплю. Я взяла бы к черту, и мне не надо чужих проблем. А еще все шансы равны нулю. Бросили один на один с войной, наказали быть начеку. Теперь все, что было когда-то мной, спит, не раздеваясь, пьет из горла и грызет щеку. И неясно, к кому тащиться такой смурной к психотерапевту или гробовщику. Дорогой товарищ, Небесный Вождь, утолитель духовных жажд, ниспошли нам, пожалуйста, мир и дождь. Да и хлеб наш насущный даждь. Я служу здесь осени двадцать две. Я стараюсь глядеть добрей. Если хочешь пыточных в голове не в моей.
