Нежилое

Город исчезает под толщей осени, делаясь нерезким, бесшумным, донным. Всякий вышедший покурить ощущает себя бездомным, и ко входам в метро, словно к тайным подземным домнам, сходят реки руды. Восемь лет назад мы шли той же дорогой, и все лестницы ли, дома ли было о красоте, о горечи, о необратимости, о финале. Всякий раз мы прощались так, будто бы друг другу пережимали колотую рану в груди. Дорогая юность! Тебя еще слышно здесь. И как жаль, что больше ты не соврешь нам. Ничего не меняется, только делается предсказуемым и несложным, ни правдивым, ни ложным, ни истинным, ни оплошным. Обними меня и гляди, как я становлюсь неподсудным прошлым. Рук вот только не отводи. Свет скользит по стеклу купе, по казенным с печатями занавескам, и случайным отблеском ловится в нем нерезком мое сердце, что падает вниз с моста и ложится с далеким плеском на ладони Днепра. Так давно я учусь умирать легко, что совсем утрачивается навык жить помногу и с гордостью, как это водится у зазнаек. Всякий поезд, в котором я, ближе к ночи заваливается набок, обращается в прах. Где тот голос, что вечно пел из тебя, паршивца, лишь о том, что терять легко, если раз решиться? Хороша лапшица, ткань бытия продолжает шиться. А потом запнулся и произнес: "Прости, я в тебе ошибся". И ты нем и не прав. Кто нас сделал такими тяжелыми? Даже плачется чем-то твердым, словно длинные грифы замкнуло одним аккордом, словно умер в пути и едешь, и едешь мертвым, не смыкаешь очей. Отсоединили контакт и огонь, что был зрим и вещен, и пронизывал кровь, пейзажи, детей и женщин, разложился на циклы пикселей, знаков, трещин, а совсем не лучей. Эта боль так стара, что определяет мимику, взгляд и почерк. Ледяным, металлическим наливается возле почек. И кто там вокруг ни бегает, ни хлопочет, ты повсюду ничей.