Включите песню — текст будет подсвечиваться в такт
Друг друговы вотчины с реками и лесами, долинами, взгорьями, взлетными полосами. Давай будем без туристов, а только сами. Давай, будто растворили нас, погребли в биноклевой мгле друг друговы корабли. Бросаться навстречу с визгом большими псами, срастаться дверьми, широтами, адресами, тереться носами, тросами, парусами. Я буду губами смугло, когда слаба, тебя целовать слегка в горизонте лба между кожей волосами. В какой-нибудь самой крошечной из кают я буду день изо дня наводить уют, и мы будем слушать чаечек, что снуют вдоль палубы, и сирен, что из вод поют. Чтоб ветер трепал нам челки и флаг ervan, ты будешь вести, а я отнимать штурвал, а на берегу салют чтоб и карнавал. Чтоб что-то брать оптом, что-то на абордаж, чтоб дам больше двадцати ни за что не дашь, а соль проедает руки до мяса аж. Чтоб профилем в синь, а курсом на юг и юг, чтоб если поодиночке, то всем каюк, чтоб двое forever young, расторопных юнг. И каждый задира, бес, баловник небес, на шее зубец акулий, но можно без. И каждый влюбленный, злой, молодой балбес. В подзорной трубе пунктиром едва-едва друг друговы острова. А Бог будет старый боцман, гроза морей, дубленый, литой, в наколках из якорей, молчащий красноречивый, как Билл Мюррей, устроенный как герой. Мы будем ему отрадой, такой игрой дельфинов или китят где-то у кормы. И кроме воды и тьмы нет другой тюрьмы, и нету местоимения, кроме "мы". И трюмы наполнив хохотом, серебром дождливым московским, всяким таким добром, устанем, причалим, сядем к ребру ребром и станем тянуть сентябрь, как темный ром, и тихо теплеть нутром. И луни-ладонь ощупает нас строго, друг друговы берега. И вечер перченым будет, как суп харчо, таким, чтоб в ресницах колко и горячо. И боцман легонько стукнет тебя в плечо: "До скорого, брат! Попутных! Вернись богатым!" И бриз в шевелюре будет гулять игрив, и будет на завтра ждать нас далекий риф, который пропорет брюхо нам, обогрив окрестную бирюзу нами, как закатом.
