Кроткая, глава 1 часть II "Брачное предложение"

Поднаготную, которую я узнал об ней, объясню в одном Слове. Отец и мать померли давно уже, Три года перед тем, а осталась она у беспорядочных Теток. То есть мало назвать беспорядочными. Одна тетка вдова многосемейная, шесть человек детей, Мало-мала меньше. Другая в девках, Старая, скверная. Обе скверные! Отец ее был чиновник, ну, из писарей, И всего лишь личный дворянин. Одним словом, все мне на руку. Я являлся как бы из высшего мира. Все же отставной штабс-капитан блестящего полка, Родовой дворянин, независим и прочее. А что касса, суд, то тетки на это только С уважением могли смотреть. У теток три года была в рабстве. Детей теткиных учила, белье шила, А под конец не только белье, а с ее Грудью и полы мыла. Попросту они даже ее били, попрекали куском. Кончили тем, что намеревались продать. Тьфу! Опускаю грязь, подробности. Все это наблюдал целый год соседний толстый Лавочник, но не простой лавочник, А с двумя бакалейными. Он уж двух жен усахарил и искал третью. Вот и наглядел ее. Тихая, дескать, росла в бедности, А я для сирот женюсь. Присватался, стал сговариваться с тетками. К тому же пятьдесят лет ему, она в ужасе. Вот тут-то и зачастила ко мне для публикаций в "Голосе". Я уж это все знал. А в тот день после утрешнего И порешил. Тогда вечером приехал купец, привез из лавки фунт Конфет в полтинник. Она с ним сидит, А я вызвал из кухни Лукерью и велел сходить К ней, шепнуть, что я у ворот и желаю Ей что-то сказать в самом неотложном виде. Тут же у ворот ей, изумленной уже тем, Что я ее вызвал, при Лукерье я объяснил, Что сочту за счастье и за честь. Человек, дескать, прямой и изучил обстоятельства Дела. И я не врал, что прямой. Я прямо объявил тогда, без всякого смущения, Что, во-первых, не особенно талантлив, Не особенно умен, может быть, даже не особенно добр, Довольно дешевый эгоист и что очень, Очень может быть, заключаю в себе много неприятного И в других отношениях. Я видел, Что она пока еще ужасно боится, Но я не смягчил ничего. Мало того, видя, что боится, нарочно усилил, Прямо сказал, что сыта будет. Ну а нарядов, театров, балов этого ничего не будет. Разве впоследствии, когда цели достигну. Этот строгий тон решительно увлекал меня. К тому же я тогда уже ничего не боялся. Я ведь знал, что толстый лавочник, Во всяком случае, ей гаже меня и что я, Стоя у ворот, Являюсь освободителем. Разумеется, она тут же у ворот сказала мне: "Да". Но... Но... Но я должен прибавить, Она тут же у ворот долго думала, Прежде чем сказала "да". Так задумалась, Что я уже спросил было: "Ну что ж?" И даже не удержался, с этаким шиком спросил: "Ну что же с-с словом ерсом?" "Подождите, Я думаю". И такое у ней было серьезное личико, Такое, Что уж тогда бы я мог прочесть. Но Тогда я еще не понимал. Я ничего, ничего еще тогда не понимал. До сих пор не понимал. Ох, Низкий и неловкий человек. Ох, как я был доволен! А кто был для нее тогда хуже? Я Аль купец? О, это еще вопрос. Какой вопрос? И этого не понимаешь. Ответ на столе лежит, А ты говоришь вопрос.