На открытии были скульпторы, художники

На открытии были скульпторы, художники. Непосвященный, услышав разговоры скульпторов, Не всегда мог бы догадаться, хвалят ли они работы Тимофеева или ругают. Но Тимофеев понимал, что выставка удалась. Седой художник подошел к Насте. Благодарю. Благодарю. Слышал, что это вы извлекли Тимофеева на свет божий. Прекрасно сделали, прекрасно. А то, знаете ли, Есть много болтающих о внимании к художнику, О заботе, Чуткости. А вот как дойдет до дела, Так натыкаешься на пустые глаза. Еще раз Благодарю. Началось обсуждение. Говорили много, хвалили, горячились. И мысль, брошенная старым художником о внимании к Человеку, к молодому, незаслуженно забытому Скульптору, повторялась в каждой речи. Тимофеев сидел, нахохлившись, рассматривал паркет, Но все же искоса поглядывал на выступающих, Не зная, можно ли им верить или пока еще Рано. В дверях появилась курьерша из Союза, Добрая и бестолковая Даша. Она делала Насте какие-то знаки. Что, Даша? В чем дело? Вам телеграмма. Настя вернулась на свое место, Незаметно вскрыла телеграмму. Катя помирает. Тихон. Какая Катя? Какой Тихон? Должно быть, это не мне. Она посмотрела на адрес. Нет, телеграмма мне. Только тогда она заметила тонкие печатные буквы на Бумажной ленте. Заборье. Настя скомкала телеграмму и нахмурилась. Выступал Першин. Забота о человеке становится той Прекрасной реальностью, которая помогает нам Расти и работать. Я счастлив отметить и в нашей среде, В среде скульпторов и художников, Проявление этой заботы. Я говорю о выставке работ товарища Тимофеева. Этим мы целиком обязаны, Да не в обиду будет сказано нашему руководству, Одной из рядовых сотрудниц Союза нашей Милой Анастасии Семеновне. Першин поклонился Насте. Аплодировали долго. Настя смутилась до слез. Кто-то тронул ее сзади за руку. Это был старый художник. Что в телеграмме, Ничего неприятного? Нет, Это так, От одной знакомой. А, ну-ну. Все смотрели на Першина, Но чей-то взгляд, Тяжелый и пронзительный, Настя все время чувствовала на себе И боялась поднять голову. Кто бы это мог быть? Неужели кто-нибудь догадался? Фу, как глупо. Нервы расходились опять. Она с усилием подняла глаза И тотчас отвела их. Гоголь! Он смотрел на нее, Усмехаясь. На его виске как будто тяжело билась тонкая Склеротическая жилка. Насте показалось, что Гоголь тихо сказал сквозь Стиснутые зубы: "Эх, ты". Настя быстро встала, вышла, торопливо оделась внизу И выбежала на улицу. Эх, ты. Валил водянистый снег, На Исаакиевском соборе выступила серая изморозь. Хмурое небо все ниже опускалось на город, На Неву, На Настю. Эх, Ты. Настя села на скамейку в сквере около Адмиралтейства. Снег таял на лице, смешивался со слезами. Ненаглядная моя, Ненаглядная. Никто меня так не любил. Никто ее так не любил, Как эта дряхлая, брошенная всеми старушка там, В скучном Заборье. Поздно. Мамы я уже больше не увижу. Настя вспомнила, что за последний год Она впервые произнесла это детское милое слово "мама". Мама. Что же это такое? Мама. Что? Как же это могло случиться? Ведь нет у меня никого родней. Нет и не будет. Лишь бы успеть, Лишь бы она увидала меня, лишь бы простила! Она вскочила и быстро пошла против снега, Хлеставшего в лицо. Вышла на Невский проспект к городской станции Железных дорог. Она опоздала. Билетов уже было. Настя стояла около кассы, Губы у нее дрожали. Она не могла говорить, чувствуя, что от первого же Сказанного слова она расплачется навзрыд. Пожилая кассирша в очках выглянула в окошко. Что с вами, гражданка? Ничего. У меня мама... Мама! Куда же вы? Сразу надо было сказать. Подождите минутку. В тот же вечер Настя уехала. Всю дорогу ей казалось, что Красная Стрела едва Тащится, тогда как поезд стремительно мчался сквозь Ночные леса, обдавая их паром и оглашая Протяжным предостерегающим криком.