Глава 4. Чудеса

Чудеса. В одной из комнат квартиры советника медицины, как раз со стороны входа и налево, у широкой стены стоял большой шкаф со стеклянными дверцами, в котором прятались игрушки, подаренные детям. Луиза была еще очень маленькой девочкой, когда ее папа заказал этот шкаф одному искусному столяру, который вставил в него такие чистые стекла и вообще так хорошо все устроил, что стоявшие в шкафу вещи казались еще лучше, чем когда их держали в руках. На верхней полке, до которой Фриц и Мари не могли дотянуться, стояли самые дорогие и красивые игрушки, сделанные крестным Дроссельмейером. На полке под ней были расставлены всякие книжки с картинками, а на две нижние Мари и Фриц могли ставить все, что хотели. На самой нижней Мари обычно устраивала комнатки для своих кукол, а на верхней Фриц расквартировывал своих солдат. Так и сегодня Фриц поставил наверх своих гусар, а Мари, отложив в сторону старую куклу Трудхен, устроила премиленькую комнатку для новой подаренной ей куколки и пришла сама к ней на новоселье. Комнатка была так мило меблирована, что я даже не знаю, был ли у тебя, моя маленькая читательница Мари, такой прекрасный диванчик, такие прелестные стульчики, такой чайный столик, а главное такая мягкая чистая кроватка, на которой легла спать куколка Мари. Все это стояло в углу шкафа, стены которого были увешаны прекрасными картинками, и можно было себе представить, с каким удовольствием поселилась тут новая куколка, названная Мари Клерхен. Между тем наступил поздний вечер. Стрелка часов показывала двенадцатый. Крестный Дроссельмейер давно ушел домой, а дети все еще не могли расстаться со стеклянным шкафом, так что матери пришлось им напомнить, что пора идти спать. "Правда, правда, сказал Фриц. Надо дать покой моим гусарам, а то ведь ни один из этих бедняк не посмеет лечь, пока я тут, я это знаю хорошо". С этими словами он ушел. Мари же упрашивала маму позволить ей остаться еще хоть одну минутку, говоря, что ей еще надо успеть закончить свои дела, а потом она сейчас же пойдет спать. Мари была очень разумная и послушная девочка, а потому мама могла, нисколько не боясь, оставить ее одну с игрушками. Но для того, чтобы она, занявшись новыми куклами и игрушками, не забыла погасить свет, мама сама задула все свечи, оставив гореть одну лампу, висевшую в комнате и освещавшую ее бледным мерцающим полусветом. "Приходи же скорее, Мари", сказала мама, уходя в свою комнату. Если ты поздно ляжешь, завтра тебе трудно будет вставать. Оставшись одна, Мари поспешила заняться делом, которое очень ее тревожило и для чего именно она и просила позволить ей остаться. Больной Щелкунчик все еще был у нее на руках, завернутый в ее носовой платок. Положив бедняжку осторожно на стол и бережно развернув платок, Мари стала осматривать его раны. Щелкунчик был очень бледен, но при этом он, казалось, так ласково улыбался Мари, что тронул ее до глубины души. "Ах, мой милый Щелкунчик, сказала она. Ты не сердись на брата Фрица за то, что он тебя ранил. Фриц немного огрубел от суровой солдатской службы, и все же он очень добрый мальчик, я тебя уверяю. Теперь я буду за тобой ухаживать, пока ты не выздоровеешь совсем. Крестный Дроссельмейер вставит тебе твои зубы и поправит плечо. Он на такие штуки мастер". Но как же удивилась и испугалась Мари, когда увидела, что при имени Дроссельмейера Щелкунчик вдруг скривил лицо и в глазах его мелькнули колючие зеленые огоньки. Не успела Мари хорошенько прийти в себя, как увидела, что лицо Щелкунчика уже опять приняло свое доброе, ласковое выражение. Ах, какая же я глупенькая девочка, что так испугалась! Разве может корчить гримасы деревянная куколка? Но я все таки люблю Щелкунчика за то, что он такой добрый, хотя и смешной, и буду за ним ухаживать как следует. Тут Мари взяла бедняжку на руки, подошла с ним к шкафу и сказала своей новой кукле: "Будь умницей, Клерхен, уступи свою постель бедному больному Щелкунчику, а тебя я уложу на диван. Ведь ты здорова. Посмотри, какие у тебя красные щеки. Да и не у всякой куклы есть такой прекрасный диван". Клерхен, сидя в своем великолепном платье, как показалось Мари, надула при ее предложении немножко губки. "И чего я церемонюсь?", сказала Мари и, взяв кроватку, уложила на нее своего больного друга, перевязав ему раненое плечо ленточкой, снятой с собственного платья, и прикрыла одеялом до самого носа. "Незачем ему оставаться с недоброй Клерхен", подумала Мари и кровать вместе с лежавшим на ней Щелкунчиком переставила на верхнюю полку, как раз возле красивой деревни, где квартировали гусары Фрица. Сделав это, она заперла шкаф и хотела идти спать. Но тут, слушайте внимательно, дети. Тут за печкой, за стульями, за шкафами, словом, всюду вдруг послышались тихий-тихий шорох, беготня и царапанье. Стенные часы захрипели, но так и не смогли пробить. Мари заметила, что сидевшая на них большая золотая сова распустила крылья, накрыла ими часы и, вытянув вперед свою гадкую кошачью голову с горбатым носом, забормотала хриплым голосом: "Хр, часики, идите! Тише, тише, не шумите. Король мышиный к вам идет, войско свое ведет. Хр, хр. Бим, бом! Бейте, часики, бим, бом". И затем мерно и ровно часы пробили двенадцать. Мари стало вдруг так страшно, что она только и думала, как бы убежать. Но вдруг, взглянув еще раз на часы, увидела, что на них сидела уже не сова, а сам крестный Дроссельмейер, и, распустив руками полы своего желтого кафтана, махал ими, точно сова крыльями. Тут Мари не выдержала и закричала в слезах: "Крестный, крестный, что ты там делаешь? Не пугай меня. Сойди вниз, гадкий крестный". Но тут шорох и беготня поднялись уже со всех сторон, точно тысячи маленьких лапок забегали по полу, а из щелей под карнизами выглянули множество блестящих маленьких огоньков. Но это были не огоньки, а напротив, крошечные сверкающие глазки. И Мари увидела, что в комнату со всех сторон повалили мыши. "Троп, троп, хлоп, хлоп" так и раздавалось по комнате. Мыши толкались, суетились, бегали целыми толпами и, наконец, к величайшему изумлению Мари, начали становиться в правильные ряды в таком же порядке, в каком Фриц расставлял своих солдат, когда они готовились к сражению. Мари это показалось очень забавным, потому что она вовсе не боялась мышей, как это делают иные дети. И прежний страх ее уже начал было проходить совсем, как вдруг раздался резкий и громкий писк, от которого холод пробежал у Мари по жилам. Ах, что она увидела? Нет, любезный читатель Фриц, хотя я и уверен, что у тебя так же, как и у храброго Фрица Штальбаума, мужественное сердце, все же, если бы ты увидел, что увидела Мари, то, наверное, убежал бы со всех ног, прыгнул бы в свою постель и зарылся бы с головой в одеяло. Но бедная Мари не могла сделать даже этого. Вы только послушайте, дети. Как раз возле нее из большой щели в полу вдруг вылетело несколько кусочков известки, песка и камешков, словно от подземного толчка, и вслед за тем выглянуло целых семь мышиных голов с золотыми коронами. И представьте, все эти семь голов сидели на одном туловище. Большая семиголовая мышь с золотыми коронами выбралась наконец из щели вся и сразу же поскакала вокруг выстроившегося мышиного войска, которое встречало ее с громким торжественным писком. После чего все воинство двинулось к шкафу, как раз туда, где стояла Мари. Мари и так уже была очень напугана. Сердечко ее почти готово было выпрыгнуть из груди, и она ежеминутно думала, что вот-вот сейчас умрет. Но тут Мари совсем растерялась и почувствовала, что кровь стынет в ее жилах. Невольно попятилась она к шкафу, но вдруг раздалось 'клик-клак' и стекло в шкафу, которое она нечаянно толкнула локтем, разлетелось вдребезги. Мари почувствовала сильную боль в левой руке, но вместе с тем у нее сразу отлегло от сердца. Она не слышала больше ужасного визга. Так что Мари, хотя и не могла увидеть, что делалось на полу, но предположила, что мыши испугались шума разбитого стекла и спрятались в свои норы. Но что же это опять? В шкафу за спиной Мари поднялась новая возня. Множество тоненьких голосов явственно кричали: "В бой, в бой! Бей тревогу! Ночью в бой! Ночью в бой! Бей тревогу!" И вместе с этим раздался удивительно приятный звон мелодичных колокольчиков. "Ах, это колокольчики в игрушке крестного!" радостно воскликнула Мари и, обернувшись к шкафу, увидела, что внутренность его была освещена каким-то странным светом, а игрушки шевелились и двигались, как живые. Куклы стали беспорядочно бегать, размахивая руками, а Щелкунчик вдруг поднялся с постели, сбросив с себя одеяло, и закричал во всю мочь: "Крак, крак! Мышиный король дурак! Крак, крак! Дурак, дурак!" При этом он размахивал по воздуху своей шпагой и продолжал кричать: "Эй вы, друзья, братья, вассалы! Постоите ли вы за меня в тяжком бою?" Тут подбежали к нему три паяца: Полишинель, Трубочист, два тирольца с гитарами, Барабанщик и хором воскликнули: "Да, принц, клянемся тебе в верности! Веди нас на смерть или победу!" С этими словами они все вместе с Щелкунчиком спрыгнули с верхней полки шкафа на пол комнаты. Но им-то было хорошо. На них были толстые шелковые платья, а сами они были набиты ватой и опилками и упали на пол, как мешочки с шерстью, нисколько не ушибившись. А каково было спрыгнуть почти на два фута вниз бедному Щелкунчику, сделанному из дерева? Бедняга, наверное, переломал бы себе руки и ноги, если бы в ту самую минуту, как он прыгнул, кукла Клерхен, быстро вскочив со своего дивана, не приняла героя с обнаженным мечом в свои нежные объятия. "Ах, моя милая, добрая Клерхен! воскликнула Мари. Как я тебя обидела, подумав, что ты неохотно уступила свою постель Щелкунчику". Клерхен же, прижимая героя к своей шелковой груди, говорила: "О, принц, неужели вы хотите идти в бой такой раненый и больной? Останьтесь. Лучше смотрите отсюда, как будут драться и вернутся с победой ваши храбрые вассалы. Паяц, Полишинель, Трубочист, тиролец и Барабанщик уже внизу, а прочие войска вооружаются на верхней полке. Умоляю вас, принц, останьтесь со мной". Так говорила Клерхен. Но Щелкунчик вел себя весьма странным образом и так барахтался и болтал ножками у нее на руках, что она вынуждена была опустить его на пол. В ту же минуту он ловко упал перед ней на одно колено и сказал: "О сударыня, верьте, что ни на одну минуту не забуду я в битве вашего ко мне участия и милости". Клерхен нагнулась, взяла его за руку, сняла свой украшенный блестками пояс и хотела повязать им стоявшего на коленях Щелкунчика, но он, быстро отпрыгнув, положил руку на сердце и сказал торжественным тоном: "Нет, сударыня, нет, не этим". И сорвав ленту, которой Мари перевязала его рану, прижал ее к губам, а затем, надев ленту себе на руку, как рыцарскую перевязь, спрыгнул, словно птичка, с края полки на пол, размахивая своей блестящей шпагой. Вы, конечно, давно заметили, мои маленькие читатели, что Щелкунчик еще до того, как по-настоящему ожил, чрезвычайно глубоко ценил внимание и любовь к нему Мари и только потому не хотел надеть перевязь Клерхен, несмотря на то, что та была очень красива и сверкала. Доброму, верному Щелкунчику была гораздо дороже простенькая ленточка Мари. Однако что-то будет, что-то будет. Едва Щелкунчик спрыгнул на пол, как писк и беготня мышей возобновились с новой силой. Вся их жадная густая толпа собралась под большим круглым столом, и впереди всех бегала и прыгала противная мышь с семью головами. Что-то будет, что-то будет.