Часть 3. Глава 20

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом тысяча девятьсот восемнадцатый. Но тысяча девятьсот девятнадцатый был его страшней. В ночь со второго на третье февраля у входа На Цепной мост через Днепр Человека в разорванном и черном пальто, С лицом, синим и красным, в потеках крови, Волокли по снегу два хлопца. А пан Куренной бежал с ним рядом и бил Его шомполом по голове. Голова моталась при каждом ударе, Но окровавленный уже не вскрикивал, А только ухал. Тяжело и хлестко впивался шомпол в разодранное в Клочья пальто, и каждому удару отвечало сипло: "Ух! А!". "Ааа, Жидовская морда! Истопленно кричал пан Куренной. К штабелям его! На расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам Ховаться. Я тебе покажу, шо ты робил за Штабелем, шпиюн". Но окровавленный не отвечал яростному пану Куренному. Тогда пан Куренной забежал спереди, И хлопцы отскочили, чтобы самим увернуться от Взлетевшей блестящей трости. Пан Куренной не рассчитал удара и молниеносно Опустил шомпол на голову. Что-то в ней крякнуло. Черный не ответил уже: "Ух", повернув руку и мотнув Головой, с колен рухнул набок и, Широко отмахнув другой рукой, откинул ее, Словно хотел побольше захватить для себя истоптанной И унавоженной земли. Пальцы крючковато согнулись и загребли грязный снег. Потом в темной луже несколько раз дернулся лежащий в Судороге и стих. Над поверженным шипел электрический фонарь у входа На мост. Вокруг поверженного метались встревоженные Тени гайдамаков с хвостами на головах, А выше было черное небо с играющими Звездами. И в ту минуту, когда лежащий испустил дух, Звезда Марс над слободкой под городом вдруг Разорвалась в замерзшей выси, прыснула огнем и Оглушительно ударила. Вслед звезде черная даль за Днепром, Даль, ведущая к Москве, ударила громом тяжко и Длинно. И тотчас хлопнула вторая звезда, Но ниже, над самыми крышами, погребенными под Снегом. И тотчас синяя гайдамацкая дивизия тронулась с места И побежала в город, через город и навеки Вон. Следом за синей дивизией волчьей побежкой прошел на Померзших лошадях курень козыря Лешко, Проплясала какая-то кухня, потом исчезло все, Как будто никогда и не было. Остался только стынущий труп еврея в черном у входа На мост, да утоптанные хлопья сена, Да конский навоз. И только труп и свидетельствовал, Что Петтура не миф, что он действительно Был. Дзынь, Дрынь, Гитара, турок, кованый на Бронной фонарь, Девичьи косы, метущие снег, огнестрельные раны, Звериный вой в ночи, мороз. Значит, Было. Он, Гритсь, до работы, в, гритца, Порваны чоботы. А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь? Нет, Никто. Просто растает снег, Взойдет зеленая украинская трава, Заплетет землю, Выйдут пышные всходы, Задрожит зной над полями, и крови не останется и Следов. Дешева кровь на червонных полях, И никто выкупать ее не будет. Никто. С вечера жарко натопили саардамские изразцы, И до сих пор, до глубокой ночи, Печи все еще держали тепло. Надписи были смыты с саардамского плотника, И осталась только одна: "Лен, я взял билет на Аид". Дом на Алексеевском спуске, дом, Накрытый шапкой белого генерала, Спал давно и спал тепло. Сонная дрема ходила за шторами, Колыхаясь в тенях. За окнами рассветало, все победоноснее студеная ночь И беззвучно плыла над землей. Играли звезды, сжимаясь и расширяясь. И особенно высоко в небе была звезда красная и Пятиконечная Марс. В теплых комнатах поселились сны. Турбин спал в своей спаленке, и сон висел над Ним, как размытая картина. Плыл, качаясь, вестибюль, и император Александр Первый жег в печурке списки дивизиона. Юлия прошла и поманила, и засмеялась. Проскакали тени, кричали: "Trymay, Trymay!" Беззвучно стреляли, и пытался бежать от них Турбин, Но ноги прилипали к тротуару на Малопровальной и Погибал во сне Турбин. Проснулся со стоном, услышал храп Мышлаевского из Гостиной, тихий свист Карася и Лариосика из книжной. Вытер пот со лба, опомнился, слабо улыбнулся, Потянулся к часам. Было на часиках три. Наверное, ушли. Петтура. Больше не будет никогда. И вновь уснул. Ночь рассветала. Тянуло уже к утру, и погребенный под мохнатым снегом Спал дом. Истерзанный Василиса почивал в холодных Простынях, согревая их своим похудевшим телом. Видел Василиса сон нелепый и круглый, Будто бы никакой революции не было. Все была чепуха и вздор. Во сне сомнительное зыбкое счастье наплывало на Василису, будто бы лето. И вот Василиса купил огород. Моментально выросли на нем овощи, Грядки покрылись веселыми завитками и зелеными Шишами. В них выглядывали огурцы. Василиса в парусиновых брюках стоял и глядел на Милое заходящее солнышко, почесывая живот. Тут Василисе приснились взятые круглые глобусом Часы. Василисе хотелось, чтобы ему стало жалко Часов, но солнышко так приятно сияло, Что жалости не получалось. И вот в этот хороший миг какие-то розовые круглые Поросята влетели в огород и тотчас пятачковыми Своими мордами взрыли грядки. Фонтанами полетела земля. Василиса подхватил с земли палку и собирался гнать Поросят. Но тут же выяснилось, Что поросята страшные, у них острые клыки. Они стали наскакивать на Василису, причем Подпрыгивали на аршин от земли, Потому что внутри у них были пружины. Василиса взвыл во сне, черным боковым косяком Накрыло поросят, они провалились в землю, И перед Василисой всплыла черная сероватая его Спальня. Ночь рассветала. Сонная дрема прошла над городом мутной белой птицей, Пронеслась, минуя сторонкой крест Владимира, Упала за Днепром в самую гущу ночи и поплыла Вдоль железной дуги. Доплыла до станции Дарницы и задержалась над ней. На третьем пути стоял бронепоезд. Наглухо до колес были зажаты площадки в серую броню. Паровоз чернел многогранной глыбой, Из брюха его вываливался огненный плат, Разленаясь на рельсах, и со стороны казалось, Что утроба паровоза набита раскаленными углями. Он сипел тихонько и злобно. Сочилось что-то в боковых стенках. Тупое рыло его молчало и щурилось в приднепровские Леса. С последней площадки ввысь, Черную и синюю, целилось широченное дуло в Глухом наморднике верст на двенадцати прямо в Полночный крест. Станция в ужасе замерла, на лоб надвинула тьму и Светилась в ней осовевшими от вечернего грохота Глазками желтых огней. Суета на ее платформах была непрерывная, Несмотря на предутренний час. В низком желтом бараке телеграфа три окна горели Ярко и слышался сквозь стекла непрекращающийся стук Трех аппаратов. По платформе бегали взад и вперед, Несмотря на жгучий мороз, фигуры людей в полушубках По колено, в шинелях и черных бушлатах. В стороне от бронепоезда и сзади, Растянувшись, не спал, перекликался и гремел дверями Теплушек эшелон. А у бронепоезда рядом с паровозом и первым железным Корпусом вагона ходил, как маятник, Человек в длинной шинели, в рваных валенках и Остроконечном куколе-бушлате. Винтовку он нежно лелеял на руке, Как уставшая мать ребенка. И рядом с ним ходила меж рельсами под скупым Фонарем по снегу острая щепка черной тени и теневой Беззвучный штык. Человек очень сильно устал и зверски, Не по-человечески озяб. Руки его, синие и холодные, тщетно рылись Деревянными пальцами в рвани рукавов, Ища убежища. Из окаймленной белой накипью и бахромой неровной Пасти бушлата, открывавшей мохнатый обмороженный Рот, глядели глаза в снежных космах ресниц. Глаза эти были голубые, страдальческие, Сонные, томные Человек ходил методически, свесив штык, И думал только об одном: когда же истечет наконец Морозный час пытки, и он уйдет с озверевшей земли Вовнутрь, где божественным жаром пышут трубы, Греющие эшелоны, где в тесной конуре он сможет Свалиться на узкую койку, прильнуть к ней и на Ней распластаться. Человек и тень ходили от огненного всплеска Броневого брюха к темной стене первого боевого Ящика, до того места, где чернела надпись: "Бронепоезд "Пролетарий". Тень, то вырастая, то уродливо горбатясь, Но неизменно остроголовая, рыла снег своим черным Штыком. Голубоватые лучи фонаря висели в тылу человека. Две голубоватые луны, не грея и дразня, Горели на платформе. Человек искал хоть какого-нибудь огня и нигде не Находил его. Стиснув зубы, потеряв надежду согреть пальцы ног, Шевеля ими, неуклонно рвался взором к Звездам. Удобнее всего ему было смотреть на звезду Марс, сияющую в небе впереди, над слоботкой. И он смотрел на нее. От его глаз шел на миллионы верст взгляд и Не упускал ни на минуту красноватой живой звезды. Она сжималась и расширялась, явно жила и была Пятиконечная. Изредка, истомившись, человек опускал винтовку Прикладом в снег, остановившись, Мгновенно и прозрачно засыпал. И черная стена бронепоезда не уходила из этого сна. Не уходили некоторые звуки со станции, Но к ним присоединялись новые. Вырастал во сне небосвод невиданный, Весь красный, сверкающий и весь одетый Марсами в их живом сверкании. Душа человека мгновенно наполнялась счастьем. Выходил неизвестный непонятный всадник в кольчуге и Братски наплывал на человека. Кажется, совсем собирался провалиться во сне черный Бронепоезд, и вместо него вырастала в снегах зарытая Деревня Малые Чугры. Он, человек, у околицы Чугров, А навстречу ему идет сосед и земляк. "Жилин", говорит беззвучно, без губ мозг человека. И тотчас грозный сторожевой голос в груди выстукивал Три слова: "Пост! Часовой! Замерзнешь!" Человек уже совершенно нечеловеческим усилием Отрывал винтовку, вскидывал на руку, Шатнувшись, отдирал ноги и шел опять. Вперед, назад, вперед, назад. Исчезал сонный небосвод. Опять одевало весь морозный мир синим шелком небо, Продырявленного черным и губительным хоботом орудия. Играла Венера красноватая, а от голубой луны и Фонаря временами поблескивала на груди человека Ответная звезда. Она была маленькая и тоже пятиконечная. Металась и металась потревоженная дрема, Летела вдоль Днепра, пролетела мертвые пристани и Упала над Подолом. На нем очень давно погасли огни. Все спали, только на углу Волынской, В трехэтажном каменном здании, В квартире библиотекаря, в узенькой, Как дешевый номер дешевенькой гостиницы, Комнате сидел голубоглазый Русаков у Лампы под стеклянным горбом колпака. Перед Русаковым лежала тяжелая книга в желтом Кожаном переплете. Глаза шли по строкам медленно и торжественно. "И увидал я мертвых и великих, Стоящих перед Богом. И книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, Которая есть книга жизни. И судимы были мертвые по написанному в книгах Сообразно с делами своими. Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, И смерть, и ад отдали мертвых, Которые были в них, и судим был каждый по Делам своим. И кто не был записан в книге жизни, Тот был брошен в озеро огненное. И увидел я новое небо и новую землю, Ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, И моря уже нет". По мере того, как он читал потрясающую книгу, Ум его становился как сверкающий меч, Углубляющийся в тьму. Болезни страдания казались ему неважными, Несущественными. Недуг отпадал, как короста с забытой в лесу отсохшей Ветви Он видел синюю бездонную мглу веков, Коридор тысячелетий, и страха не испытывал, А мудрую покорность и благоговение. Мир становился в душе, и в мире он дошел До слов: "Слезу с очей их, И смерти не будет, уже ни плача, Ни вопля, ни болезни уже не будет, Ибо прежнее прошло". Смутная мгла расступилась И пропустила к Елене поручика Шервинского. Выпуклые глаза его развязно улыбались. "Я демон", сказал он, щелкнув каблуками. "А он не вернется, Тальберг, и я пою Вам". Он вынул из кармана огромную сусальную Звезду и нацепил ее на грудь с левой стороны. Туманы сна ползли вокруг него, Его лицо из клубов выходило ярко-кукольным. Он пел пронзительно, не так, как наяву. "Жить будем жить, А смерть придет. Помирать будем", пропел Николка и вошел. В руках у него была гитара, но вся шея В крови, А на лбу желтый венчик с иконками. Елена мгновенно подумала, что он умрет, И горько зарыдала и проснулась с криком в ночи: "Николка, о Николка!" И долго, всхлипывая, слушала бормотание ночи. И ночь все плыла. И наконец, Петька Щеглов во флигеле видел Сон. Петька был маленький, поэтому он не интересовался ни Большевиками, ни Петлюрой, ни демоном. И сон привиделся ему простой и радостный, Как солнечный шар. Будто бы шел Петька по зеленому большому лугу, А на этом лугу лежал сверкающий алмазный шар, Больше Петьки. Во сне взрослые, когда им нужно бежать, Прилипают к земле, стонут и мечутся, Пытаясь оторвать ноги от трясины. Детские же ноги резвы и свободны. Петька добежал до алмазного шара и, Задохнувшись от радостного смеха, Схватил его руками. Шар обдал Петьку сверкающими брызгами. Вот весь сон Петьки. От удовольствия он расхохотался в ночи. Ему весело стрекотал сверчок за печкой. Петька стал видеть иные легкие, Радостные сны, а сверчок все пел и пел свою Песню где-то в щели, в белом углу за ведром, Оживляя сонную, бормочущую ночь в семье. Последняя ночь расцвела. Во второй половине ее вся тяжелая синева, Занавес Бога, облекающий мир, покрылась Звездами. Похоже было, что в неизмеримой высоте за этим синим Пологом у царских врат служили всенощную. В алтаре зажигали огоньки, и они проступали на Завесе целыми крестами, кустами и квадратами. Над Днепром с грешной и окровавленной Снежной земли поднимался в черную мрачную высь Полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина Исчезла, слилась с вертикалью, И от этого крест превратился в угрожающий Острый меч. Но он не страшен. Все пройдет: страдания, муки, Кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды Останутся, когда и тени наших Тел и дел Не останется на земле. Нет ни одного человека, Который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим Обратить свой взгляд На них? Почему?