Во лесочке, ох, под ракитовым кусточком

Во сыром бору да в лесочке, Ох, под ракитовым Кусточком. Не болико сердце Понапрасну, Ох, по далёком милом Подружке. Не кукуй, моя та Кукушка. Ох, не кукуй, моя Рябая. Во сыром бору да в Лесочке, ох, Под ракитовым Кусточком. Аксинья! А? Мужу портки моешь? Портки, батюшка. То-то! Песню, Максимка, песню. Ооо! Моя та кукушка. Ох, не кукуй, моя Рябая. Во сыром бору да в Все мое Детство и первую молодость до пятнадцатилетнего Возраста Я провел в деревне, в имении моей матушки, Богатой помещицы. Едва ли не самым резким впечатлением того уже Далекого времени осталась моей памяти фигура нашего Ближайшего соседа Мартына Петровича Харлова. Да и трудно было бы изгладиться тому впечатлению. Ничего подобного Харлову я уже в жизни не встречал. Представьте себе человека росту исполинского. На громадном туловище сидело несколько искоса, Без всякого признака шеи, чудовищная голова. Целая копна спутанных желто-седых волос вздымалась Над нею, зачинаясь чуть не от самых взъерошенных Бровей. На обширной площади сизого, как бы облупленного лица Торчал здоровенный шишковатый нос. Надменно топорщились крошечные голубые глазки. Трудно было сказать, что именно выражало лицо Харлова. Так оно было пространно. Одним взглядом его, бывало, и не окинешь, Но неприятно оно не было. Некоторая даже величавость замечалась в нем, Только уж очень оно было дивно и необычно. Силой он обладал истинно геркулесовской и вследствие Этого пользовался большим почетом в околотке. Народ наш до сих пор благоговеет перед богатырями. По тучности своей Харлов почти никуда не ходил Пешком. Земля его не носила. Он всюду разъезжал на низеньких беговых дрожках и Сам правил лошадью. За спиной Мартын Петровича помещался его черномазый Казачок Максимка. Прижавшись всем телом и лицом к своему барину и Упираясь босыми ногами в заднюю ось дрожек, Он казался листиком или червяком, Случайно приставшим к воздвигавшейся перед ним Исполинской туше. Не кукуй, моя рябая. Харлов не любил подолгу сидеть дома, И поэтому его частенько можно было видеть Разъезжающим в своем неизменном экипаже. Матушка моя была очень разборчива на знакомства, Но Харлова принимала с особенным радушием и многое Ему спускала. Он лет двадцать пять тому назад спас ей жизнь, Удержав карету на краю глубокого оврага. Матушка моя и женила его. Она выдала за него семнадцатилетнюю сироту, Воспитанную у ней в доме. Жена Мартына Петровича пожила с ним недолго, Однако родила ему двух дочерей. Мартын Петрович Харлов. Ну и прекрасно. Извините, ваше превосходительство. Про кофе проси. Я ему всегда рада. Наталья Николаевна, Благодетельница. Ручку, пожалуйста. Ну здравствуй, здравствуй, Мартын Петрович. Здравствуй. Здоров ли? Да что тебя и спрашивать? Ты, рассказывают, медведя в лесу чуть не одолел. Было, сударыня, было. Коли десница у меня благословенная, Так на то была воля Божья. Ну что это ты, мой батюшка? Ты б от этого хоть полечился, что ли? Совсем оглушил меня, этакая труба. Наталья Николаевна, барыня, госпожа. Я в своей гортани не волен. Да и какое лекарство меня пронять может? Извольте посудить. Я вот лучше помолчу маленечко. У меня гость, Мартын Петрович. Позвольте представить вам, ваше превосходительство, Соседа моего. Харлов. Приятно. Наш род От Вшеда Харлуса ведется. Харлов был горд и не силою своей он гордился, А своим званием, происхождением, Своим умом, разумом. В княжение Ивана Васильевича Темного, Вооон оно когда, Приехал в Россию И не пожелал тот Вшед Харлус быть чухонским графом, А пожелал быть российским дворянином и в Золотую Книгу записался. Вот мы, Харловы, откуда взялись. Да, Мартын Петрович, Ивана Васильевича Темного не Было вовсе. А был Иван Васильевич Грозный. Темным прозывался великий князь Василий Васильевич. Ну, ври еще. Коль я говорю, стало оно так. Ну полно, Мартын Петрович, не сердись на Митеньку. Сердце у тебя доброе, бескорыстное, Честное. Эх, Наталья Николаевна, Нашли за что хвалить. Я Харлов, Фамилию свою вооон откуда веду. И чести чтобы во мне не было. Да как это возможно? Вшед Харлус приехал в Россию. При царе Горохе? Нет, не при царе Горохе, А при великом князе Иване Васильевиче Темном. А я так полагаю, что род ваш гораздо древнее И восходит даже до времен допотопных, Когда родились еще мастодонты и мегалотропии. Может быть. Наш род точно очень древний. В то время как мой пращур в Москву прибыл, Сказывают, жил в ней дурак не хуже вашего Превосходительства. А такие дураки нарождаются только раз в тысячу лет. Да как вы смеете? Мартын Петрович! Урок ему, сударыня, не наскакивай зря. Спросись прежде, с кем дело имеешь. Млад еще больно. Учить его надо. Сувенир, Верни его. Я вот позвольте, я сейчас, Сейчас. Да что сейчас, бестолковый ты человек, Скорей! Как прикажете. Я сейчас. Сейчас, сейчас. Братец, братец, брааатец! Силачи, подобные Мартыну Петровичу, Бывают большей частью нрава флегматического. Он, напротив того, довольно легко раздражался. Особенно выводил его из терпения приютившийся в Нашем доме в качестве не то шута, Не то нахлебника брат его покойной жены, Некто Бычков, с младых ногтей прозванный Сувениром. Мне всегда казалось, что будь у Сувенира деньги, Самый бы скверный человек из него вышел, Безнравственный, злой, даже жестокий. Под дверями послушать, посплетничать, А главное, шпынять, дразнить. Другой заботы у него не было. И шпынял он так, как будто имел на то Право, как будто мстил за что-то. Мартына Петровича он называл братцем и надоедал ему Пуще горькой редьки. Братец, братец! Наталья Николаевна приказали вернуться. Вшед Харлус, Вшед Харлус, Василий Грозный. Сувенир, Допрыгаешься. А вы, братец, вы сестрицу мою, Супругу вашу, за что уморили? Брысь ты, дурак, приживала! Она вам дочерей народила, братец, вы ее уморииили. А за что, а? Пошел, шут бескровный! К счастью Сувенира, он успел увернуться. В какую лепешку превратился бы он, Если бы попал под эти мощные руки? Но матушка моя, как я уже сказал, Многое спускала Мартыну Петровичу.