Униженные и оскорбленные, Чт. 1

"Униженные оскорбленные. Роман в четырех частях с эпилогом. Часть первая. Глава первая." Прошлого года, двадцать второго марта вечером Со мной случилось престранное происшествие. Весь этот день я ходил по городу, искал себе Квартиру. Старая была очень сыра, а я тогда уже начинал Дурно кашлять. Еще с осени хотел переехать, а дотянул до весны. Целый день я ничего не мог найти порядочного. Во-первых, хотелось квартиру особенную, не от Жильцов, а во-вторых, хоть одну комнату, Но непременно большую и, разумеется, вместе с тем и Как можно дешевую. Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям Тесно. Я же, когда обдумывал свои будущие повести, Всегда любил ходить взад и вперед по комнате. Кстати, мне всегда приятнее было обдумывать мои Сочинения мечтать, как они у меня напишутся, Чем в самом деле писать их. И право, это было не от лености. Отчего же? Еще с утра я чувствовал себя нездоровым, А к закату солнца мне стало даже и очень Нехорошо. Начиналось что-то вроде лихорадки. К тому же я целый день был на ногах И устал. К вечеру, перед самыми сумерками, Проходил я по Вознесенскому проспекту. Я люблю мартовское солнце в Петербурге, Особенно закат. Разумеется, в ясный морозный вечер. Вся улица вдруг блеснет, облитая ярким светом, Все дома как будто вдруг засверкают. Серые, желтые, грязно-зеленые цвета их потеряют на Миг всю свою угрюмость, как будто на душе прояснеет, Как будто вздрогнешь или кто-то подтолкнет тебя Локтем. Новый взгляд, новые мысли. Удивительно, что может сделать один луч солнца с Душой человека. Но солнечный луч потух. Мороз крепчал и начинал пощипывать за нос. Сумерки густели, газ блеснул из магазинов и лавок. Поравнявшись с кондитерской Миллера, я вдруг Остановился как вкопанный и стал смотреть на ту Сторону улицы, как будто предчувствуя, Что вот сейчас со мной случится что-то Необыкновенное. И в это-то самое мгновение на противоположной Стороне я увидел старика и его собаку. Я очень хорошо помню, что сердце мое сжалось от Какого-то неприятнейшего ощущения, И я сам не мог решить, какого рода было Это ощущение. Я не мистик, в предчувствия гадания Почти не верю. Однако со мной, как, может быть, и со всеми, Случилось в жизни несколько происшествий довольно Необъяснимых. Например, хоть этот старик. Почему при тогдашней моей встрече с ним я тотчас Почувствовал, что в тот же вечер со мной случится Что-то не совсем обыденное? Впрочем, я был болен, а болезненные ощущения почти Всегда бывают обманчивы. Старик своим медленным, слабым шагом, Переставляя ноги как будто палки, Как будто не сгибая их, сгорбившись и слегка ударяя Тростью о плиты тротуара, приближался к Кондитерской. В жизнь мою не встречал я такой странной, Нелепой фигуры. И прежде, до этой встречи, Когда мы сходились с ним у Миллера, он всегда Болезненно поражал меня. Его высокий рост, сгорбленная спина, Мертвенное восьмидесятилетнее лицо, старое пальто, Разорванное по швам, изломанная круглая Двадцатилетняя шляпа, прикрывавшая его обнаженную Голову, на которой уцелел на самом затылке клочок Уже не седых, а бело-желтых волос. Все движения его делавшиеся как-то бессмысленно, Как будто по заведенной пружине, все это невольно Поражало всякого, встречавшего его в первый раз. Действительно, как-то странно было видеть такого Отжившего свой век старика одного без присмотра, Тем более что он был похож на сумасшедшего, Бежавшего от своих надзирателей. Поражала меня тоже его необыкновенная худоба. Тела на нем почти не было, и как будто На кости его была наклеена только одна кожа. Большие, но тусклые глаза его, вставленные в Какие-то синие круги, всегда глядели прямо перед Собою, никогда в сторону и никогда ничего не видя. Я в этом уверен. Он хоть и смотрел на Вас, но шел прямо на вас же, как будто Перед ним пустое пространство. Я это несколько раз замечал. У Миллера он начал являться недавно, Неизвестно откуда и всегда вместе со своей собакой. Никто никогда не решался с ним говорить из Посетителей кондитерской, и он сам ни с кем из Них не заговаривал. "И зачем он таскается к Миллеру и что ему Там делать?" думал я, стоя по другую сторону улицы И непреодолимо к нему приглядываясь. Какая-то досада вследствие болезни усталости Закипала во мне. "О чем он думает? продолжал я про себя. Что у него в голове? Да и думает ли еще он о чем-нибудь? Лицо его до того умерло, что уж решительно ничего Не выражает. И откуда он взял эту гадкую собаку, которая не Отходит от него, как будто составляет с ним что-то Целое, неразъединимое, и которая так на него Похожа." Этой несчастной собаке, кажется, тоже было лет Восемьдесят. Да, это непременно должно было быть. Во-первых, с виду она была так стара, Как не бывает никакие собаки. А во-вторых, отчего же мне с первого раза, Как я ее увидал, тотчас же пришло в голову, Что эта собака не может быть такая, как все Собаки, что она собака необыкновенная, Что в ней непременно должно быть что-то Фантастическое, заколдованное, что это может быть Какой-нибудь Мефистофель в собачьем виде и что Судьба ее какими-то таинственными, Неведомыми путями соединена с судьбою ее хозяина. Глядя на нее, вы бы тотчас же согласились, Что, наверное, прошло уже лет двадцать, как она в Последний раз ела. Худа она была как скелет Или, чего же лучше, как ее господин. Шерсть на ней почти вся вылезла тоже и на Хвосте, который висел как палка, всегда крепко Поджатый. Длинноухая голова угрюмо свешивалась вниз. В жизнь мою я не встречал такой противной собаки. Когда оба они шли по улице, господин впереди, А собака за ним следом, то ее нос прямо Касался полы его платья, как будто к ней Приклеенный. И походка их, и весь их вид чуть не Проговаривали тогда с каждым шагом: "Стары то мы, стары, Господи, как мы стары". Помню, мне еще пришло однажды в голову, что старик И собака как-нибудь выкрапались из какой-нибудь Страницы Гофмана, иллюстрированного Говарни, И разгуливают по белу свету в виде ходячих афишек К изданию. Я перешел через улицу и вошел вслед за стариком В кондитерскую. В кондитерской старик аттестовал себя престранно, И Миллер, стоя за своим прилавком, начал уже в Последнее время делать недовольную гримасу при входе Незваного посетителя. Во-первых, странный гость никогда ничего не Спрашивал. Каждый раз он прямо проходил в угол к Печке и там садился на стул. Если же его место у печки бывало занято, То он, постояв несколько времени в бессмысленном Недоумении против господина, занявшего его место, Уходил, как будто озадаченный, в другой угол к окну. Там выбирал какой-нибудь стул, медленно усаживался На нем, снимал шляпу, ставил ее подле себя на Пол, трость клал возле шляпы и затем, Откинувшись на спинку стула, оставался неподвижен в Продолжение трех или четырех часов. Никогда он не взял в руки ни одной газеты, Не произнес ни одного слова, ни одного звука, А только сидел, смотрел перед собой во все глаза, Но таким тупым, безжизненным взглядом, Что можно было побиться об заклад, что он ничего Не видит из всего окружавшего и ничего не слышит. Собака же, покружившись раза два или три на одном Месте, угрюмо укладывалась у ног его, Втыкала свою морду между его сапогами, Глубоко вздыхала и, вытянувшись во всю свою длину на Полу, тоже оставалась неподвижною на весь вечер, Точно умирала на это время. Казалось, эти два существа целый день лежат Где-нибудь мертвые и, как зайдет солнце, Вдруг оживают единственно для того, Чтобы дойти до кондитерской Миллера и тем исполнить Какую-то таинственную, никому не известную Обязанность. Насидевшись часа три-четыре, старик наконец вставал, Брал свою шляпу и отправлялся куда-то домой. Поднималась и собака и опять, поджав хвост и свесив Голову, медленным прежним шагом машинально следовала За ним. Посетители кондитерской наконец начинали всячески Обходить старика и даже не садились с ним рядом, Как будто он внушал им омерзение. Он же ничего этого не замечал. Посетители этой кондитерской большей частью немцы. Они собираются сюда со всего Вознесенского Проспекта. Все хозяева различных заведений: слесаря, Булочники, красильщики, шляпные мастера, Седельники все люди патриархальные в немецком смысле Слова. У Миллера вообще наблюдалась патриархальность. Часто хозяин подходил к знакомым гостям и садился Вместе с ними за стол, причем осушалось известное Количество пунша. Собаки и маленькие дети хозяина Тоже выходили иногда к посетителям, и посетители Ласкали детей и собак. Все были между собой знакомы, и все взаимно уважали Друг друга. И когда гости углублялись в чтение немецких газет, За дверью в квартире хозяина трещал Августин, Наигрываемый на дребезжащих фортепианах старшей Хозяйской дочкой, белокуренькой немочкой в локонах, Очень похожей на белую мышку. Вальс принимался с удовольствием. Я ходил к Миллеру в первых числах каждого месяца Читать русские журналы, которые у него получались. Войдя в кондитерскую, я увидел, что старик уже сидит У окна, а собака лежит, как и прежде, Растянувшись у ног его. Молча сел я в угол и мысленно задал себе Вопрос: Зачем я вошел сюда, когда мне тут решительно нечего Делать, когда я болен и нужнее было бы спешить Домой, выпить чаю лечь в постель? Неужели в самом деле я здесь только для того, Чтоб разглядывать этого старика? Досада взяла меня. Что мне за дело до него? Думал я, припоминая то странное болезненное Ощущение, с которым я глядел на него еще на Улице. И что мне за дело до всех этих скучных Немцев? К чему это фантастическое настроение духа? К чему эта дешевая тревога из пустяков, Которую я замечаю в себе в последнее время и Которая мешает жить и глядеть ясно на жизнь, О чем уже заметил мне один глубокомысленный критик, С негодованием разбирая мою последнюю повесть. Но раздумывая и сетуя, я все-таки оставался на Месте, А между тем болезнь одолевала меня все более и Более, и мне наконец стало жаль оставить теплую Комнату. Я взял франкфуртскую газету, прочел две строки и Задремал. Немцы мне не мешали. Они читали, курили и только изредка, В полчаса раз, сообщали друг другу отрывочно и Вполголоса какую-нибудь новость из Франкфурта, Да еще какой-нибудь виц или шаржзин знаменитого Немецкого остроумца Сафира, после чего с удвоенной Национальной гордостью вновь погружались в чтение. Я дремал с полчаса и очнулся от сильного озноба. Решительно надо было идти домой. Но в ту минуту одна немая сцена, происходившая в Комнате, еще раз остановила меня. Я сказал уже, что старик, как только усаживался на Своем стуле, тотчас же упирался куда-нибудь своим Взглядом и уже не сводил его на другой предмет Во весь вечер. Случалось и мне попадаться под этот Взгляд, бессмысленно упорный и ничего не Различающий. Ощущение было пренеприятное, Даже невыносимое, и я обыкновенно как можно скорее Переменял место. В эту минуту жертвой старика был Один маленький, кругленький и чрезвычайно опрятный Немчик со стоячими туго накрахмаленными воротничками И с необыкновенно красным лицом. Приезжий гость, купец из Риги Адам Иванович Шульц, Как узнал я после, короткий приятель Миллеру, Но не знавший еще старика и многих из посетителей. С наслаждением почитывая деревенского брадобрея и Попивая свой пунш, он вдруг, подняв голову, Заметил над собой неподвижный взгляд старика. Это его озадачило. Адам Иванович был человек очень обидчивый, Щекотливый, как и вообще все благородные немцы. Ему показалось странным обидным, что его так Пристально и бесцеремонно рассматривают. С подавленным негодованием отвел он глаза от Неделикатного гостя, пробормотал себе что-то под нос И молча закрылся газетой, однако не вытерпел и Минуты через две подозрительно выглянул из-за Газеты. Тот же упорный взгляд, то же бессмысленное Рассматривание. Смолчал Адам Иванович и в этот раз. Но когда то же обстоятельство повторилось и в Третий, он вспыхнул и почел своей обязанностью Защитить свое благородство и не уронить перед Благородной публикой прекрасный город Ригу, Которого, вероятно, считал себя представителем. С нетерпеливым жестом бросил он газету на стол, Энергически стукнув палочкой, которой она была Прикреплена, и, пылая собственным достоинством, Весь красный от пунша и от амбиций, в свою Очередь уставился своими маленькими воспаленными Глазками на досадного старика. Казалось, оба они, и немец, и его противник, Хотели пересилить друг друга магнетической силой Своих взглядов и выжидали, кто раньше сконфузится и Опустит глаза. Стук палочки и эксцентрическая Позиция Адама Ивановича обратили на себя внимание Всех посетителей. Все тотчас же отложили свои занятия и с важным Безмолвным любопытством наблюдали обоих противников. Сцена становилась очень комической, но магнетизм Вызывающих глазок красненького Адама Ивановича Совершенно пропал даром. Старик, не заботясь ни о чем, продолжал прямо Смотреть на взбесившегося господина Шульца и Решительно не замечал, что сделался предметом Всеобщего любопытства, как будто голова его была на Луне, а не на земле. Терпение Адама Ивановича наконец лопнуло, И он разразился. "Зачем вы на меня так внимательно Смотрите?" прокричал он по-немецки резким, Пронзительным голосом и с угрожающим видом. Но противник его продолжал молчать, как будто не Понимал и даже не слыхал вопроса. Адам Иванович решился заговорить по-русски. "Я вас спросить, зачем ви на мне так прилежно Взирайт?" прокричал он с удвоенной яростью. "Я ко двору известен, а ви неизвестен ко двору!" Прибавил он, вскочив со стула. Но старик даже и не пошевелился. Между немцами раздался ропот негодования. Сам Миллер, привлеченный шумом, Вошел в комнату. Вникнув в дело, Он подумал, что старик глух, и нагнулся к самому Его уху. "Каспатин Шульц вас просил прилежно не Взирайт на него", проговорил он как можно громче, Пристально всматриваясь в непонятного посетителя. Старик машинально взглянул на Миллера, И вдруг в лице его, доселе неподвижном, Обнаружились признаки какой-то тревожной мысли, Какого-то беспокойного волнения. Он засуетился, нагнулся кряхтя к своей шляпе, Торопливо схватил ее вместе с палкой, Поднялся со стула и с какой-то жалкой улыбкой, Униженной улыбкой бедняка, которого гонят с занятого Им по ошибке места, приготовился выйти из комнаты. В этой смиренной, покорной торопливости бедного Дряхлого старика было столько вызывающего на Жалость, столько такого, от чего иногда сердце точно Перевертывается в груди, что вся публика, Начиная с Адама Ивановича, тотчас же переменила свой Взгляд на дело. Было ясно, что старик не только Не мог кого-нибудь обидеть, но сам каждую минуту Понимал, что его могут отовсюду выгнать как нищего. Миллер был человек добрый и сострадательный. "Нет-нет, заговорил он, ободрительно трепля старика По плечу. Сидит! Абергер Шульц очень просил вас прилежно не взирать На него. Он у двора известен". Но бедняк и тут не понял. Он засуетился еще больше прежнего, Нагнулся поднять свой платок, старый дырявый синий Платок, выпавший из шляпы, и стал кликать свою Собаку, которая лежала, не шевелясь, На полу и, по-видимому, крепко спала, Заслонив свою морду обеими лапами. "Озорка, Озорка, прошамкал он дрожащим старческим Голосом. Озорка!" Озорка не пошевельнулся. "Озорка, Озорка", тоскливо повторял старик и Пошевелил собаку палкой, но та оставалась в прежнем Положении. Палка выпала из рук его. Он нагнулся, Стал на оба колена и обеими руками приподнял морду Озорки. Бедный Озорка, Он был мертв. Он умер неслышно у ног своего господина, Может быть, от старости, а может быть, И от голода. Старик с минуту глядел на него как пораженный, Как будто не понимая, что Озорка уже умер. Потом тихо склонился к бывшему слуге и другу и Прижал свое бледное лицо к его мертвой морде. Прошла минута молчания. Все мы были тронуты. Наконец бедняк приподнялся. Он был очень бледен и дрожал, как в лихорадочном Ознобе. "Можно шушель сделать?" Заговорил сострадательный Миллер, желая хоть Чем-нибудь утешить старика. Шушель означало чучело. "Можно хороший сделать шушель. Федор Карлович Кригер отлично сделает шушель. Федор Карлович Кригер великий мастер сделать Шушель," твердил Миллер, подняв землепалку и подавая Ее старику. "Да, я отлично сделать шушель," скромно подхватил Сам герр Кригер, выступая на первый план. Это был длинный, худощавый добродетельный немец с Рыжими клочковатыми волосами очками на горбатом Носу. "Федор Карлович Кригер имеет великий талант, Чтоб сделать всякий превосходный шушель," Прибавил Миллер, начиная приходить в восторг от Своей идеи. "Да, я имею великий талант, Чтоб сделать всякий превосходный шушель, Снова подтвердил герр Кригер. И я вам даром сделать из ваша собачка шушель," Прибавил он в припадке великодушного самоотвержения. "Нет, я вам заплатить за то, что вы сделать Шушель," неистово вскричал Адам Иванович Шульц, Вдвое раскрасневшийся, в свою очередь сгорая Великодушием и невинно считая себя причиной всех Несчастий. Старик слушал все это, видимо, Не понимая и по-прежнему дрожа всем телом. "Погодите, Выпейте одну рюмку хороший коньяк," вскричал Миллер, Видя, что загадочный гость порывается уйти. Подали коньяк. Старик машинально взял рюмку, Но руки его тряслись, и прежде чем он донес Ее к губам, он расплескал половину и, Не выпив ни капли, поставил ее обратно на поднос. Затем, улыбнувшись какой-то странной, совершенно не Подходящей к делу улыбкой, ускоренным неровным шагом Вышел из кондитерской, оставив на месте Озорку. Все стояли в изумлении. Послышались восклицания. "Schwer noch was für eine Geschichte," Говорили немцы, выпучив глаза друг на друга. А я бросился вслед за стариком. В нескольких шагах от кондитерской, по вороте от нее Направо, есть переулок, узкий и темный, Обставленный огромными домами. Что-то подтолкнуло меня, что старик непременно Повернул сюда. Тут второй дом направо строился и весь был обставлен Лесами. Забор, окружавший дом, Выходил чуть не на средину переулка. К забору была прилажена деревянная настилка для Проходящих. В темном углу, составленном забором и домом, Я нашел старика. Он сидел на приступке деревянного тротуара и, Обеими руками опершись локтями на колено, Поддерживал свою голову. Я сел подле него. "Послушайте, сказал я, почти не зная, с чего и Начать. Не горюйте об Озорке. Пойдемте, я вас отвезу домой. Успокойтесь. Я сейчас схожу за извозчиком. Где вы живете?" Старик не отвечал. Я не знал, на что решиться. Прохожих не было. Вдруг он начал хватать меня за руку. "Душно, проговорил он хриплым, Едва слышным голосом. Душно." "Пойдемте к вам домой, вскричал я, приподнимаясь и Насильно приподымая его. Вы выпьете чаю и ляжете в постель. Я сейчас приведу извозчика, я позову доктора. Мне знаком один доктор." Я не помню, что я еще говорил ему. Он было хотел приподняться, но поднявшись немного, Опять упал на землю и опять начал что-то бормотать Тем же хриплым, удушливым голосом. Я нагнулся к нему еще ближе и слушал. "На Васильевском острове, хрипел старик. В шестой линии. В шестой линии." Он замолчал. "Вы живете на Васильевском? Но вы не туда пошли. Это будет налево, а не направо. Я вас сейчас довезу." Старик не двигался. Я взял его за руку. Рука упала как мертвая. Я взглянул ему в лицо, Дотронулся до него. Он был уже мертвый. Мне казалось, что все это происходит во сне. Это приключение стоило мне больших хлопот, В продолжение которых прошла сама собой моя Лихорадка. Квартиру старика отыскали. Он, однако же, жил не на Васильевском острове, А в двух шагах от того места, где умер, В доме Клугина, под самой кровлей, в пятом этаже, В отдельной квартире, состоящей из одной маленькой Прихожей и одной большой, очень низкой комнаты с Тремя щелями наподобие окон. Жил он ужасно бедно. Мебели было всего стол, два стула и старый-старый Диван, твердый как камень и из которого со всех Сторон высовывалась мочало, да и то оказалось Хозяйское. Печь, по-видимому, уже давно не топилась. Свечей тоже не отыскалось. Я серьезно теперь думаю, что старик выдумал ходить к Миллеру Единственно для того, чтобы посидеть при свечах и Погреться. На столе стояла пустая глиняная кружка лежала старая Черствая корка хлеба. Денег не нашлось ни копейки. Даже не было другой перемены белья, чтобы похоронить Его. Кто-то дал уж свою рубашку. Ясно, что он не мог жить таким образом совершенно Один. И, верно, кто-нибудь хоть изредка навещал его. В столе отыскался его паспорт. Покойник был из иностранцев, но русский подданный, Иеремия Смит, машинист, семидесяти восьми лет от Роду. На столе лежали две книги: Краткая география Новый завет в русском переводе, Исчерченные карандашом на полях и с отметками Ногтем. Книги эти я приобрел себе. Спрашивали жильцов, хозяина дома. Никто о нем почти ничего не знал. Жильцов в этом доме множество, почти все мастеровые Немки, содержательницы квартир со столом и Прислугою. Управляющий домом из благородных тоже немного мог Сказать о бывшем своем постояльце, Кроме разве того, что квартира ходила по шести Рублей в месяц, что покойник жил в ней четыре Месяца, но за два последних месяца не заплатил ни Копейки, так что приходилось его сгонять с квартиры. Спрашивали, не ходил ли к нему кто-нибудь, Но никто не мог дать об этом удовлетворительного Ответа. Дом большой. Мало ли людей ходит в такой Ноев ковчег. Всех не запомнишь. Дворник, служивший в этом доме Лет пять и, вероятно, могший хоть что-нибудь Разъяснить, ушел две недели перед этим к себе на Родину на побывку, оставив вместо себя своего Племянника, молодого парня, еще не узнавшего лично и Половины жильцов. Не знаю, наверное, чем именно кончились тогда все Эти справки, но наконец старика похоронили. В эти дни между другими хлопотами я ходил на Васильевский остров, Шестую линию, и, Только придя туда, Усмехнулся сам над собою. Что мог я увидать в Шестой линии, кроме ряда Обыкновенных домов? Но зачем же, думал я, старик, умирая, Говорил про Шестую линию и про Васильевский остров? Не в бреду ли? Я осмотрел опустевшую квартиру Смита, И мне она понравилась. Я оставил ее за собою. Главное, была большая комната, хоть и очень низкая, Так что мне в первое время все казалось, что Я задену потолок головою. Впрочем, я скоро привык. За шесть рублей в месяц и нельзя было достать Лучше. Особняк соблазнял меня. Оставалось только похлопотать насчет прислуги, Так как совершенно без прислуги нельзя было жить. Дворник на первое время обещался приходить хоть по Разу в день, прислужить мне в каком-нибудь крайнем Случае. А кто знает, думал я, может быть, Кто-нибудь и наведается о старике. Впрочем, прошло уже пять дней, как он умер, А еще никто не приходил.