Униженные и оскорбленные, Чт. 5

Долго никто не показывался, как будто дверь Отворялась сама собой. Вдруг на пороге явилось какое-то странное существо, Чьи-то глаза, сколько я мог различить в темноте, Разглядывали меня пристально и упорно. Холод пробежал по всем моим членам. К величайшему моему ужасу я видел, Что это ребенок, девочка. И если бы это был даже сам Смит, то И он бы, может быть, не так испугал меня, Как это странное, неожиданное появление незнакомого Ребенка в моей комнате в такой час и в Такое время. Я уже сказал, что дверь, она отворяла так неслышно И медленно, как будто боялась войти. Появившись, она стала на пороге и долго смотрела на Меня с изумлением, доходившим до столбняка. Наконец, тихо, медленно ступила два шага вперед и Остановилась передо мною, все еще не говоря ни Слова. Я разглядел ее ближе. Это была девочка лет двенадцати или тринадцати, Маленького роста, худая, бледная, как будто только Что встала от жестокой болезни. Тем ярче сверкали ее большие черные глаза. Левой рукой она придерживала у груди старый дырявый Платок, которым прикрывала свою еще дрожавшую от Вечернего холода грудь. Одежду на ней можно было вполне назвать рубищем. Густые черные волосы были неприглажены и Всклокочены. Мы простояли так минуты две, Упорно рассматривая друг друга. "Где дедушка?" спросила она наконец едва слышным и Хриплым голосом, как будто у ней болела грудь или Горло. Весь мой мистический ужас соскочил с меня при этом Вопросе. Спрашивали Смита. Неожиданно проявлялись следы его. "Твой дедушка? Да ведь он же умер", Сказал я вдруг, совершенно не приготовившись Отвечать на ее вопрос, и тотчас же раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг Вся задрожала, но так сильно, как будто в ней Приготовлялся какой-нибудь опасный нервический Припадок. Я схватился было поддержать ее, Чтобы она не упала. Через несколько минут ей стало Лучше, и я ясно видел, что она употребляет над Собой неестественное усилие, скрывая передо мною Свое волнение. "Прости, прости меня, Девочка, прости, дитя мое, говорил я. Я так вдруг объявил тебе. Может быть, это еще и не то. Бедненькая, кого ты ищешь? Старика, который тут жил?" "Да, прошептала она с усилием и с беспокойством Смотря на меня. Его фамилия была Смит, Да?" "Да". "Так он..." "Ну да". "Так это он и умер". "Только ты не печалься, голубчик мой. Что ж ты не приходила? Ты теперь откуда? Его похоронили вчера. Он умер вдруг, скоропостижно. Так ты его внучка?" Девочка не отвечала на мои скорые, беспорядочные Вопросы. Молча отвернулась она и тихо пошла из Комнаты. Я был так поражен, что уж и не Удерживал и не расспрашивал ее более. Она остановилась еще раз на пороге и, Полуоборотившись ко мне, спросила: "А Зорка тоже Умер?" "Да, и А Зорка тоже умер", Отвечал я. И мне показался странным ее вопрос, Точно и она была уверена, что А Зорка непременно Должен был умереть вместе со стариком. Выслушав мой ответ, девочка неслышно вышла из Комнаты, осторожно притворив за собою дверь. Через минуту я выбежал за ней в погоню, ужасно Досадуя, что дал ей уйти. Она так тихо вышла, что я не слышал, как Отворила она другую дверь на лестницу. С лестницы она еще не успела сойти, думал я И остановился в сенях прислушаться. Но все было тихо, и не слышно было ничьих Шагов. Только хлопнула где-то дверь в нижнем этаже, И опять все стало тихо. Я стал поспешно сходить вниз. Лестница прямо от моей квартиры с пятого этажа до Четвертого шла винтом. С четвертого же начиналась прямая. Это была грязная, черная и всегда темная лестница из Тех, какие обыкновенно бывают в капитальных домах с Мелкими квартирами. В ту минуту на ней уже было совершенно темно. Ощупью сойдя в четвертый этаж, я остановился, И вдруг меня как будто подтолкнуло, что здесь в Сенях кто-то был и прятался от меня. Я стал ощупывать руками. Девочка была тут, в самом углу, и, Обратившись к стене лицом, тихо и неслышно плакала. "Послушай, чего ж ты боишься? Начал я. Я так испугал тебя. Я виноват. Дедушка, когда умирал, Говорил о тебе. Это были последние его слова. У меня и книги остались, верно, твои. Как тебя зовут? Где ты живешь? Он говорил, что в шестой линии". Но я не докончил. Она вскрикнула в испуге, Как будто от того, что я знаю, где она Живет, оттолкнула меня своей худенькой костлявой Рукой и бросилась вниз по лестнице. Я за ней. Ее шаги еще слышались мне внизу. Вдруг они прекратились. Когда я выскочил на улицу, ее уже не было. Пробежав вплоть до Вознесенского проспекта, Я увидел, что все мои поиски тщетны. Она исчезла. Вероятно, где-нибудь спряталась от меня, подумал я, Когда еще сходила с лестницы. Глава одиннадцатая. Но только что я ступил на грязный мокрый тротуар Проспекта, как вдруг столкнулся с одним прохожим, Который шел, по-видимому, в глубокой задумчивости, Наклонив голову, скорой куда-то торопясь. К величайшему моему изумлению я узнал старика Ихменева. Это был для меня вечер неожиданных встреч. Я знал, что старик дня три тому назад крепко Прихворнул. И вдруг я встречаю его в такую сырость На улице. К тому же он и прежде почти Никогда не выходил в вечернее время, а с тех Пор, как ушла Наташа, то есть почти уже с Полгода, сделался настоящим домоседом. Он как-то не по-обыкновенному мне обрадовался, Как человек, нашедший наконец друга, с которым он Может разделить свои мысли, схватил меня за руку, Крепко сжал ее и, не спросив, куда я иду, Потащил меня за собою Был он чем-то встревожен, Тороплив и порывист. "Куда же это он ходил?" подумал я про себя. Спрашивать его было излишне. Он сделался страшно мнителен и иногда в самом Простом вопросе или замечании видел обидный намек, Оскорбление. Я оглядел его искоса. Лицо у него было больное. В последнее время он очень похудел. Борода его была с неделю не бритая, Волосы, совсем поседевшие, в беспорядке выбивались Из-под скомканной шляпы и длинными космами лежали на Воротнике его старого изношенного пальто. Я прежде заметил, что в иные минуты он как Будто забывался. Забывал, например, что он не один в комнате, Разговаривал сам с собою, жестикулировал руками. Тяжело было смотреть на него. "Ну что, Ваня, что?" Заговорил он. "Куда шел? А я вот, брат, вышел. Дела. Здоров ли?" "Вы-то здоровы ли? отвечал я. Так еще недавно были больны, а вы ходите". Старик не отвечал, как будто не расслышал меня. "Как здоровье Анны Андревны?" "Здорова, здорова. Немножко, впрочем, и она хворает. Загрустила она у меня что-то, о тебе поминала. Зачем не приходишь? Да ты ведь теперь-то к нам, Ваня, а? Аль нет? Я, может, тебе помешал? Отвлекаю тебя от Чего-нибудь?" спросил он вдруг как-то недоверчиво и Подозрительно в меня всматриваясь. Мнительный старик стал до того чуток и Раздражителен, что отвечай я ему теперь, Что шел не к ним, он бы непременно обиделся И холодно расстался со мной. Я поспешил отвечать утвердительно, что я именно шел Проведать Анну Андревну, хотя я знал, Что опоздаю, а может, и совсем не успею попасть К Наташе. "Ну вот и хорошо, сказал старик, совершенно Успокоенный моим ответом. Это хорошо". И вдруг замолчал и задумался, Как будто чего-то не договаривая. "Да, это хорошо", машинально повторял он минут через Пять, как бы очнувшись после глубокой задумчивости. "Гм. Видишь, Ваня, ты для нас был всегда как Бы родным сыном. Бог не благословил нас с Анной Андревной сыном и послал нам тебя. Я так всегда думал. Старуха тоже. Да. И ты всегда вел себя с нами почтительно, Нежно, как родной благородный сын. Да благословит тебя Бог за это, Ваня, Как и мы оба старики благословляем и любим тебя. Да". Голос его задрожал. Он переждал с минуту. "Да. Ну а что? Не хворал ли? Что ж долго у нас не Был?" Я рассказал ему всю историю с Смитом, Извиняясь, что Смитовское дело меня задержало, Что, кроме того, я чуть не заболел и что За всеми этими хлопотами к ним на Васильевской, Они жили тогда на Васильевском, было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел Случай быть у Наташи и в это время, Но вовремя замолчал. История Смита очень заинтересовала старика. Он сделался внимательнее. Узнав, что новая моя квартира сыра и может быть Еще хуже прежней, а стоит шесть рублей в месяц, Он даже разгорячился. Вообще он сделался чрезвычайно порывист и Нетерпелив. Только Анна Андревна умела еще ладить с ним в Такие минуты, да и то не всегда. "Мм, это все твоя литература, Ваня! Вскричал он почти со злобою. Довела до чердака, доведет и до кладбища. Говорил я тебе тогда, предрекал. А что, Б все еще критику пишет? Да ведь он уже умер в чахотке. Я вам, кажется, уж и говорил об этом. Умер. Гм. Умер. Да так и следовало. Что ж, оставил что-нибудь жене и детям? Ведь ты говорил, что у него там жена, что Ль, была. И на что эти люди женятся?" "Нет, ничего не оставил", отвечал я. "Ну, так и есть!" вскричал он с таким увлечением, Как будто это дело близко, родственно до него Касалось и как будто умерший Б был его брат Родной. "Ничего. То-то, ничего. А знаешь, Ваня, Я ведь это заранее предчувствовал, что так с ним Кончится еще тогда, когда, помнишь, ты мне все его Расхваливал. Легко сказать ничего не оставил. Гм. Славу заслужил. Положим, может быть, и бессмертную славу. Но ведь слава-то не накормит. Я, брат, и о тебе тогда же все предугадал, Ваня. Хвалил тебя, а про себя все предугадал. Так умер Б. Да и как не умереть? И житье хорошо, и место хорошее. Смотри!" И он быстрым невольным жестом руки указал мне на Туманную перспективу улицы, освещенной слабо Мерцающими в сырой мгле фонарями, на грязные дома, На сверкающие от сырости плиты тротуаров, На угрюмых, сердитых и промокших прохожих, На всю эту картину, которую обхватывал черный, Как будто залитый тушью купол петербургского неба. Мы выходили уж на площадь, перед нами во мраке Вставал памятник, освещенный снизу газовыми рожками, И еще далее подымалась темная огромная масса Исаакия, неясно отделявшаяся от мрачного колорита Неба. "Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек Хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, Сердцем. Ну так вот, они все таковы люди-то с сердцем, Симпатичные-то твои. Только умеют что сирот размножать. Гм. Да и умирать-то, я думаю, ему было весело. Эх, Уехал бы куда-нибудь отсюда, Хоть в Сибирь. Что ты, девочка?" спросил он вдруг, Увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню. Это была маленькая худенькая девочка лет Семи-восьми, не больше, одетая в грязное отрепье. Маленькие ножки ее были обуты на босу ногу в Дырявые башмаки. Она силилась прикрыть свое дрожащее от холода тельце Каким-то ветхим подобием крошечного капота, Из которого она давно уже успела вырасти. Тощее, бледное, больное ее личико было обращено к Нам. Она робко и безмолвно смотрела на нас и С каким-то покорным страхом отказа протягивала нам Свою дрожащую ручонку Старик так и задрожал весь, Увидя ее, и так быстро к ней обратился, Что даже ее испугал. Она вздрогнула, отшатнулась от него. "Что? Что тебе девочка? Вскричал он. Что просишь, да? Вот тебе возьми, вот". И он, суетясь и дрожа от волнения, стал искать У себя в кармане и вынул две или три Серебряные монетки. Но ему показалось мало. Он достал портмоне и, вынув из него рублевую Бумажку, все, что там было, положил деньги в руку Маленькой нищей. "Христос тебя да сохранит, Маленькое дитя ты мое, ангел Божий да будет с Тобою". И он несколько раз дрожавшею рукою Перекрестил бедняжку, но вдруг, Увидав, что и я тут и смотрю на него, Нахмурился и скорыми шагами пошел далее. "Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, начал он После довольно продолжительного сердитого молчания. Как эти маленькие невинные создания дрогнут от Холода на улице из-за проклятых матерей отцов. А впрочем, какая же мать и вышлет такого ребенка На такой ужас, если уж не самая несчастная? Должно быть, там, в углу, у ней еще сидят Сироты, а эта старшая сама больна, Старуха-то и не княжеские дети. Много, Ваня, на свете не княжеских детей. Ух." Он помолчал с минуту, как бы затрудняясь Чем-то. "Я, видишь, Ваня, обещал Анне Андревне, Начал он, немного путаясь и сбиваясь. Обещал ей. То есть мы согласились вместе с Анной Андревной сиротку какую-нибудь на воспитание взять. Так, какую-нибудь бедную, то есть и маленькую в дом Совсем, понимаешь? А то скучно нам, старикам, одним-то. Гм. Только видишь, Анна Андревна что-то против этого Восставать стала. Так ты поговори с ней. Эдак, знаешь, не от меня, как бы со своей Стороны урезонь ее, понимаешь? Я давно тебя собирался об этом попросить, Чтобы ты уговорил ее согласиться. А мне как-то неловко очень-то просить самому. Ну да что о пустяках толковать? Мне что девочка и не нужна. Так, для утехи, чтобы голос чей-нибудь детский Слышать. А впрочем, по правде, Я ведь для старухи это делаю. Ей же веселее будет, чем с одним со мной. Но все это вздор. Знаешь, Ваня, эдак мы долго не дойдем. Возьмем-ка извозчика, идти далеко. Анна Андревна нас заждалась". Было половина восьмого, когда мы приехали к Анне Андревне. Глава двенадцатая. Старики очень любили друг друга, И любовь, и долговременная привычка связали их Неразрывно. Но Николай Сергеевич не только теперь, но даже и Прежде, в самые счастливые времена, был как-то Необщителен со своей Анной Андревной, даже иногда Суров, особливо при людях. В иных натурах, нежно и тонко чувствующих, Бывает иногда какое-то упорство, какое-то Целомудренное нежелание высказываться и выказывать Даже милому себе существу свою нежность не только При людях, но даже и наедине. Наедине еще больше. Только изредка прорывается в них ласка и прорывается Тем горячее, тем порывистее, чем дольше она была Сдержана. Таков отчасти был и старик Ихменев со своей Анной Андревной даже смолоду. Он уважал ее и любил беспредельно, Несмотря на то, что это была женщина только добрая И ничего больше не умевшая, как только любить его, И ужасно досадовал на то, что она, в свою Очередь, была с ним по простоте своей даже иногда Слишком и неосторожно наружу. Но после ухода Наташи они как-то нежнее стали друг К другу. Они болезненно почувствовали, Что остались одни на свете. И хотя Николай Сергеевич становился иногда Чрезвычайно угрюм, тем не менее оба они даже на Два часа не могли расстаться друг с другом без Тоски без боли. О Наташе они как-то безмолвно условились не говорить Ни слова, как будто ее и на свете не Было. Анна Андревна не осмеливалась даже намекать о Ней ясно при муже, хотя это было для нее Очень тяжело. Она давно уже простила Наташу в сердце Своем. Между нами как-то установилось, что с каждым Приходом моим я приносил ей известия о ее милом, Незабвенном дитяте. Старушка становилась больна, если долго не получала Известий, а когда я приходил с ними, Интересовалась самой малейшей подробностью, Расспрашивала с судорожным любопытством, отводила Душу на моих рассказах и чуть не умерла от Страха, когда Наташа однажды заболела, Даже чуть было не пошла к ней сама. Но это был крайний случай. Сначала она даже и при мне не решалась выражать Желание увидеться с дочерью. И почти всегда после наших разговоров, Когда, бывало, уже все у меня выспросит, Считала необходимостью как-то сжаться передо мною и Непременно подтвердить, что хоть она и интересуется Судьбой дочери, но все-таки Наташа такая Преступница, которую и простить нельзя. Но все это было напускное. Бывали случаи, когда Анна Андревна тосковала до Изнеможения, плакала, называла при мне Наташу самыми Милыми именами, горько жаловалась на Николая Сергеевича, а при нем начинала намекать, Хоть и с большей осторожностью, на людскую гордость, На жестокосердие, на то, что мы не умеем прощать Обид и что Бог не простит не прощающих. Но дальше этого при нем не высказывалась. В такие минуты старик тотчас же черствел и угрюмел, Молчал, нахмурившись или вдруг обыкновенно Чрезвычайно неловко и громко заговаривал о другом, Или, наконец, уходил к себе, оставляя нас одних и Давая таким образом Анне Андревне возможность вполне Излить передо мной свое горе в слезах и сетованиях. Точно так же он уходил к себе всегда при Моих посещениях, бывал, только что успеет со мной Поздороваться, чтобы дать мне время сообщить Анне Андревне все последние новости о Наташе. Так сделал он и теперь "Я промок, сказал он ей, только что вступив в Комнату. Пойду-ка я к себе, а ты, Ваня, тут посиди. Вот с ним история случилась с квартирой. Расскажи-ка ей, а я щас и ворочусь". И он поспешил уйти, стараясь даже не глядеть на Нас, как будто совестясь, что сам же нас сводил Вместе. В таких случаях, и особенно когда Возвращался к нам, он становился всегда суров и Желчен и со мной, и с Анной Андревной, даже Придирчив, точно сам на себя злился и досадовал за Свою мягкость и уступчивость. "Вот он какой, сказала старушка, оставившая со мной В последнее время всю чопорность и все свои задние Мысли. Всегда-то он такой со мной. А ведь знает, что мы все его хитрости понимаем. Чего ж бы передо мной виду-то на себя напускать? Чужая ему, что ли? Так он и с дочерью. Ведь простить-то бы мог, даже, Может быть, и желает простить, Господь его знает. По ночам плачет, сама слышала, А наружу крепится. Гордость его буяла. Батюшка Иван Петрович, рассказывай поскорее, Куда он ходил". "Николай Сергеевич? Не знаю, я у вас хотел спросить". А я так и обмерла, как он вышел. Больной ведь он. В такую погоду, на ночь глядя. Ну, думаю, верно, за чем-нибудь важным. А чему же быть-то важнее известного вам дела? Думаю я про себя, спросить-то не смею. Ведь я теперь его ни о чем не смею Расспрашивать. Господи боже! Ведь так и обомлела я за него и за Нее. Ну как, думаю, к ней пошел? Уж не простить ли решился? Ведь он все узнал, все последние известия об ней Знает. Я, наверное, полагаю, что знает. А откуда ему вести приходят, не придумаю. Больно уж тосковал он вчера, да и сегодня тоже. Да что ж вы молчите? Говорите, батюшка, Что там еще случилось? Как ангела Божия ждала вас, все глаза высмотрела. Ну что же оставляет злодей-то Наташу?" Я тотчас же рассказал Анне Андревне все, что сам Знал. С ней я был всегда и вполне откровенен. Я сообщил ей, что у Наташи с Алешей действительно Как будто идет на разрыв и что это серьезнее, Чем прежнее их несогласие. Что Наташа прислала мне вчера записку, В которой умоляла меня прийти к ней сегодня вечером В девять часов, а потому я даже не предполагал Сегодня заходить к ним. Завел же меня сам Николай Сергеевич. Рассказал и объяснил ей подробно, что положение Теперь вообще критическое, что отец Алеши, Который недели две как воротился из отъезда и Слышать ничего не хочет, строго взялся за Алешу. Но важнее всего, что Алеша, кажется, и сам не Прочь от невесты и слышно, что даже влюбился в Нее. Прибавил я еще, что записка Наташи, сколько можно Угадывать, написана ею в большом волнении. Пишет она, что сегодня вечером все решится, А что неизвестно. Странно тоже, что пишет от вчерашнего дня, А назначает прийти сегодня. И час определила девять часов. А потому я непременно должен идти, Да и поскорее. "Иди, иди, батюшка, непременно иди, Захлопотала старушка. Вот только он выйдет, ты чайку выпей. Ах, самовар-то не несут. Матрена, что ж ты самовар? Разбойница, не девка. Ну так чайку ты выпьешь, найди предлог благовидный, Да и ступай. А завтра непременно ко мне и все расскажи, Да пораньше забеги. Господи, уж не вышло ли еще какой беды? Уж чего бы, кажется, хуже теперешнего? Ведь Николай-то Сергеевич все уж узнал, Сердцем мне говорит, что узнал. Я-то вот через Матрену много узнаю, А то через Агашу. А Агаша-то крестница Марьи Васильевны, Что у князя в доме проживает. Ну да ведь ты сам знаешь. Сердит был сегодня ужасно мой Николай-то. Я было то да се, а он чуть было Не закричал на меня. А потом словно жалко ему стало. Говорит, денег мало. Точно бы он из-за денег кричал. После обеда пошел было спать. Я заглянула к нему в щелку. Щелка такая есть дверях, он и не знает про Нее. А он-то, голубчик, на коленях перед киотом Богу Молится. Как увидала я это, у меня и ноги Подкосились. И чаю не пил, и не спал. Взял шапку и пошел. В пятом вышел. Я и спросить не посмела. Закричал бы он на меня. Часто он кричать начал, все больше на Матрену, А то и на меня. Как закричит, у меня Тотчас ноги мертвеют и от сердца отрывается. Ведь только блажит, знаю, что блажит, А все страшно. Богу целый час молилась, Как он ушел, чтоб на благую мысль его навел. Где ж записка-то ее? Покажи-ка". Я показал. Я знал, что у Анны Андревны была Одна любимая заветная мысль, что Алеша, Которого она звала то злодеем, то бесчувственным Глупым мальчишкой, женится наконец на Наташе и что Отец его, князь Петр Александрович, ему это Позволит. Она даже и проговорилась передо мной, Хотя в другие разы раскаивалась, Отпиралась от слов своих. Но ни за что не посмела бы она высказать Свои надежды при Николае Сергеевиче, Хотя и знала, что старик их подозревает в ней И даже не раз попрекал ее косвенным образом. Я думаю, он окончательно бы проклял Наташу и вырвал Бы ее из своего сердца навеки, если бы узнал Про возможность этого брака. Все мы так тогда думали. Он ждал дочь всеми желаниями своего сердца, Но он ждал ее одну, раскаявшуюся, Вырвавшую из своего сердца даже воспоминания о своем Алеше. Это было единственным условием прощения, Хотя и невысказанным, но, глядя на него, Понятным и несомненным. "Бесхарактерный он, бесхарактерный мальчишка, Бесхарактерный и жестокосердый. Я всегда это говорила, начала опять Анна Андревна. И воспитывать его не умели. Так, ветрогон какой-то вышел. Бросает ее за такую любовь. Господи боже мой, что с ней будет, С бедняжкой? И что он в новой-то нашел? Удивляюсь. "Я слышала, Анна Андревна, возразил я, что эта Невеста очаровательная девушка. Да и Наталья Николаевна про нее тоже говорила". "А ты не верь! Перебила старушка. Что за очаровательная? Для вас, челкоперов, всякая очаровательная, Только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так это она по Благородству души делает. Не умеет она удержать его, все ему прощает, А сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял. Злодеи жестокосердые. А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, Мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее. Похудела она? Похудела, Анна Андревна. Голубчик мой. А у меня, Иван Петрович, Беда. Всю ночь да весь день сегодня проплакала. Да что? После расскажу. Сколько раз я заикалась говорить ему издалека, Чтоб простил-то. Прямо-то не смею, Так издалека ловким этаким манером заговаривала. А у самой сердце так и замирает. Рассердится, думаю, да и проклянет ее совсем. Проклятья-то я еще от него не слыхала. Так вот и боюсь, чтоб проклятья не наложил. Тогда ведь что будет? Отец проклял, и Бог покарает. Так и живу каждый день, дрожу от ужаса. Да и тебе, Иван Петрович, стыдно. Кажется, в нашем доме взрослые отеческие ласки от Всех у нас видел. Тоже выдумал. Очаровательная! А вот Марья Васильевна их не лучше Говорит. Я ведь согрешила, да ее раз на кофе и Позвала, когда мой на все утро по делам уезжал. Она мне всю подноготную-то объяснила. Князь-то, отец-то Алешин с графиней-то в Непозволительной связи находился. Графиня давно, говорят, попрекала его, Что он на ней не женится, а тот все Отлынивал. А графиня-то эта, когда еще муж ее был Жив, зазорным поведением отличалась. Умер муж-то, она за границу. Все итальянцы да французы пошли, баронов каких-то у Себя завела. Там и князя Петра Александровича Подцепила. А падчерица ее, первая ее мужа, От купчика дочь между тем росла да росла. Графиня-то, мачеха-то все прожила, а Катерина Федоровна меж тем подросла. Да и два миллиона, что ей отец откупщик в Ломбарде оставил, подросли. Теперь, говорят, у ней три миллиона. Князь-то и смекнул. Вот бы Алешу женить, ни промах своего не пропустит. Граф-то придворный-то, знатный, ты помнишь, Родственник-то ихний тоже согласен. Три миллиона не шутка. Хорошо, говорит, поговорите с этой графиней. Князь и сообщает графине свое желание. Та и руками, ногами. Без правил, говорят, женщина, буянка такая. Ее уж здесь не все, говорят, принимают, не то Что за границей. Нет, говорит, Ты, князь, сам на мне женись, а не бывать Моей падчерице за Алешей. А девица-то, падчерица-то души, Говорят, своей мачехи не слышит, чуть на нее не Молится и во всем ей послушна. Кроткая, говорят, такая ангельская душа. Князь-то видит, в чем дело, да и говорит: Ты, графиня, не беспокойся, имение-то свое прожила, И долги на тебе неоплатные. А как твоя падчерица выйдет за Алешу, Так их будет пара. И твоя невинная, и Алеша, мой дурачок. Мы их и возьмем под начало и будем сообща Опекать. Тогда и у тебя деньги будут. А то что, говорит, за меня замуж тебе идти?