Униженные и оскорбленные, Чт. 3

Глава шестая. Я прочел им мой роман в один присест. Мы начали сейчас после чаю, а просидели до двух Часов по полуночи. Старик сначала нахмурился. Он ожидал чего-то непостижимо высокого, Такого, чего бы он, пожалуй, сам не мог понять, Но только непременно высокого. А вместо того вдруг такие будни и все такое Известное. Вот точь-в-точь как то самое, что обыкновенно кругом Совершается. И добро бы большой или интересный Человек был герой или из исторического что-нибудь Вроде Рославлева или Юрия Милославского. А то выставлен какой-то маленький, забитый, Даже глуповатый чиновник, у которого и пуговицы на Мундире обсыпались. И все это таким простым слогом описано. Ну, ни дать ни взять, как мы сами говорим. Странно. Старушка вопросительно взглядывала на Николая Сергеевича и даже немного надулась, Точно чем-то обиделась. Ну, стоит, право, такой вздор печатать и слушать, Да еще и деньги за это дают, написано было На лице ее. Наташа была вся внимание, с жадностью слушала, Не сводила с меня глаз, всматриваясь в мои губы, Как я произношу каждое слово, и сама шевелила своими Хорошенькими губками. И что ж? Прежде чем я дочел до половины, у всех моих Слушателей текли из глаз слезы. Анна Андреевна искренне плакала от всей души, Сожалея моего героя и при наивно желая хоть Чем-нибудь помочь ему в его несчастьях, Что понял я из ее восклицаний. Старик уже отбросил все мечты о высоком. С первого шага видно, что далеко кулику до Петрова Дня. Ну, так себе, просто рассказец. Зато сердце захватывает, говорил он. Зато становится понятно и памятно, что кругом Происходит. Зато познается, что самый забитый Последний человек есть тоже человек и называется Брат мой. Наташа слушала, плакала и под столом украдкой крепко Пожимала мою руку. Кончилось чтение. Она встала, Щечки ее горели, слезинки стояли в глазах. Вдруг она схватила мою руку, поцеловала ее и Выбежала вон из комнаты. Отец и мать переглянулись между собою. Ммм, вот она какая восторженная, Проговорил старик, пораженный поступком дочери. Это ничего. Впрочем, это хорошо, Хорошо. Благородный порыв. Она добрая девушка, бормотал он, смотря вскользь на Жену, как будто желая оправдать Наташу, А вместе с тем почему-то желая оправдать и меня. Но Анна Андреевна, несмотря на то, Что во время чтения сама была в некотором волнении Тронута, смотрела теперь так, как будто хотела Выговорить. Оно, конечно, Александр Македонский герой. Но зачем же стулья ломать и так далее? Наташа воротилась скоро веселая и счастливая, И, проходя мимо, потихоньку ущипнула меня. Старик принялся было опять серьезно оценивать мою Повесть, но от радости не выдержал характера и Увлекся. Ну, брат Ваня, хорошо, Хорошо. Утешил, так утешил, что я даже и не Ожидал. Невысоко, невелик, это видно. Вон у меня там освобождение Москвы лежит. В Москве же и сочинили. Ну так оно с первой строки, братец, видно, Что, так сказать, орлом воспарил человек. Но знаешь ли, Ваня, у тебя оно как-то проще, Понятнее. Вот именно за то и люблю, Что понятнее. Ну, роднее как-то оно. Ну, как будто со мной самим все это случилось. А то, что высокое-то и сам бы не понимал, Слог бы я выправил. Я ведь хвалю, а что ни говори, Все-таки мало возвышенного. Ну да уж теперь поздно. Напечатано. Разве во втором издании? А что, брат? Ведь и второе издание, Чай, будет. Тогда опять деньги. Гм. И неужели вы столько денег получили, Иван Петрович? Заметила Анна Андреевна. Гляжу на вас, И все как-то не верится. Ах ты, господи, вот ведь за что теперь деньги Стали давать! Знаешь, Ваня, продолжал старик, увлекаясь все более И более, это хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное Получает и за границу послан. А что, если бы и ты, а? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить. Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее, Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то? И он говорил это с таким убежденным Видом, с таким добродушием, что недоставало Решимости остановить и расхолодить его фантазию. Или вот, например, табакерку дадут. Что ж, на милость ведь нет образца. Поощрить захотят. А кто знает, может, и ко двору попадешь, прибавил Он полушепотом и значительным видом, Прищурив свой левый глаз. Или нет? Или еще рано ко двору-то? Ну уж и ко двору, сказала Анна Андреевна, как Будто обидевшись. Еще немного, и вы произведете меня в генералы, Отвечал я, смеясь от души. Старик тоже засмеялся. Он был чрезвычайно доволен. Ваше превосходительство, не хотите ли кушать? Закричала резвая Наташа, которая тем временем Собрала нам поужинать. Она захохотала, подбежала к отцу и крепко обняла его Своими горячими ручками. Добрый, добрый папаша. Старик расчувствовался. Ну-ну, хорошо, хорошо. Я ведь так спроста говорю. Генерал не генерал, а пойдем-ка ужинать. Ах ты чувствительная, прибавил он, Потрепав свою Наташу по раскрасневшейся щечке, Что любил делать при всяком удобном случае. Я вот, видишь ли, Ваня, любя говорил. Но хоть и не генерал, далеко до генерала, А все-таки известное лицо. Сочинитель. Нынче, папаша, говорят, писатель, а не сочинитель? Не знал я. Ну, положим, хоть и писатель, А я вот что хотел сказать. Камергером, конечно, не сделают за то, Что роман сочинил. Об этом и думать нечего. А все-таки можно в люди пройти. Ну, сделаться каким-нибудь там атташе. За границу могут послать в Италию для поправления Здоровья или, там, для усовершенствования в науках, Что ли. Деньгами помогут. Разумеется, надо, чтобы все это и с твоей стороны Было благородно, чтобы за дело, за настоящее дело Деньги и почести брать, а не так, Чтоб как-нибудь там по протекции. Да ты не загордись тогда, Иван Петрович, Прибавила, смеясь, Анна Андревна. Да уж поскорей ему звезду, папаша, а то что, В самом деле, атташе да атташе. И она опять ущипнула меня за руку. А это все надо мной подсмеивается! Вскричал старик, с восторгом смотря на Наташу, У которой разгорелись щечки, а глазки весело сияли, Как звездочки. Я, детки, кажется, И вправду далеко зашел, в альнаскары записался. И всегда-то я был такой. А только знаешь, Ваня, смотрю я на тебя, Какой-то ты у нас совсем простой. Ах, боже мой! Да какому же ему быть, Папочка? Ну нет, я не то. А только все-таки, Ваня, у тебя какое-то эдак лицо, Ну, то есть совсем как будто не поэтическое. Ну, эдак, знаешь, бледные, они говорят, Бывают поэты-то. Ну и с волосами такими. И в глазах эдак что-то. Ну, знаешь, там Гете какой-нибудь или прочее. И это в Абаддоне читал. А что, Опять соврал что-нибудь? Ишь, шалунья, так и заливается надо мной. Я, друзья мои, не ученый, только чувствовать могу. Ну, лицо не лицо. Это ведь не велика беда, лицо-то. Для меня и твое хорошо и очень нравится. Я ведь не к тому говорил. А только будь честен, Ваня, будь честен. Это главное. Живи честно, не возмечтай. Перед тобой дорога широкая. Служи честно своему делу. Вот что я хотел сказать. Вот именно это-то я и хотел сказать. Чудное было время. Все свободные часы и все вечера Проводил я у них. Старику приносил вести о литературном мире, О литераторах, которыми он вдруг, неизвестно почему, Начал чрезвычайно интересоваться, даже начал читать Критические статьи Б., про которого я много Наговорил ему и которого он почти не понимал, Но хвалил до восторга и горько жаловался на врагов Его, писавших в Северном трутне. Старушка зорко следила за мной и Наташей, Но не уследила она за нами. Между нами уже было сказано одно словечко, И я услышал наконец, как Наташа, Потупив головку и полураскрыв свои губки, Почти шепотом сказала мне: "Да". Но узнали и старики, погадали, Подумали. Анна Андревна долго качала головою. Странно и жутко ей было. Не верила она мне. Ведь вот хорошо удача, Иван Петрович, Говорила она. А вдруг не будет удачи или там Что-нибудь, что тогда? Хоть бы служили вы где. А вот что я скажу тебе, Ваня, решил старик, Надумавшись. Я и сам это видел, Заметил и, признаюсь, даже обрадовался, Что ты и Наташа... Ну да чего тут? Видишь, Ваня, оба вы еще очень молоды, И моя Анна Андревна права. Подождем. Ты, положим, талант, Даже замечательный талант. Ну, не гений, как абы тебе там сперва прокричали, А так, просто талант. Я еще вот сегодня читал на тебя эту критику В Трутне. Слишком уж там тебя худо третируют. Ну да ведь это что ж за газета? Да так видишь, ведь это еще не деньги в Ломбарде, талант-то. А вы оба бедные. Подождем годика эдак полтора или Хоть год. Пойдешь хорошо, утвердишься крепко на Своей дороге, твоя Наташа. Не удастся тебе, Сам рассуди, ты человек честный. Подумай. На этом и остановились. А через год вот что было. Да, это было почти ровно через год. В ясный сентябрьский день перед вечером вошел я к Моим старикам больной, с замиранием в душе, Упал на стул чуть не в обмороке, так что Даже они перепугались, на меня глядя. Но не от того закружилась у меня тогда голова И тосковало сердце так, что я десять раз подходил К их дверям и десять раз возвращался назад, Прежде чем вошел. Не от того, что не удалась мне моя карьера И что не было у меня еще ни славы, Ни денег, не от того, что я еще не Какой-нибудь атташе и далеко было до того, Чтобы меня послали для поправления здоровья в Италию, А от того, что можно прожить десять лет в Один год. И прожила в этот год десять лет и моя Наташа. Бесконечность легла между нами. И вот, помню, сидел я перед стариком, молчал и Доламывал рассеянной рукой без того уже обломанные Поля моей шляпы. Сидел и ждал, неизвестно зачем, когда выйдет Наташа. Костюм мой был жалок и худо на мне сидел. Лицом я осунулся, похудел, пожелтел, А все-таки далеко не похож было на поэта. И в глазах моих все-таки не было ничего великого, О чем так хлопотал когда-то добрый Николай Сергеевич. Старушка смотрела на меня с непритворным и уж Слишком торопливым сожалением, а сама про себя Думала: ведь вот этакой чуть ли не стал женихом Наташи. Господи помилуй и сохрани! "Что, Иван Петрович, не хотите ли чаю?" Самовар кипел на столе. "Да каково, батюшка, поживаете? Больные вы какие-то вовсе", спросила она меня Жалобным голосом, как теперь ее слышу И как теперь вижу. Говорит она мне, А в глазах ее видна и другая забота, Та же самая забота, от которой затуманился и ее Старик и с которой он сидел теперь над простывающей Чашкой думал свою думу. Я знал, что их очень озабочивает в эту минуту Процесс с князем Волковским, повернувшийся для них Не совсем хорошо, и что у них случились уже Новые неприятности, расстроившие Николая Сергеевича До болезни. Молодой князь, из-за которого началась вся история Этого процесса, месяцев пять тому назад нашел случай Побывать у Ихменевых. Старик, любивший своего милого Алешу как родного Сына, почти каждый день вспоминавший о нем, Принял его с радостью. Анна Андревна вспомнила про Васильевской и Расплакалась. Алеша стал ходить к ним чаще и чаще Потихоньку от отца. Николай Сергеевич, Честный, открытый, прямодушный, с негодованием Отверг все предосторожности. Из благородной гордости он не хотел и думать, Что скажет князь, если узнает, что его сын опять Принят в доме Ихменевых, и мысленно презирал все его Нелепые подозрения. Но старик не знал, Достанет ли у него сил вынести новое оскорбление. Молодой князь начал бывать у них почти каждый день. Весело было с ним старикам. Целые вечера и далеко за полночь просиживал он у Них. Разумеется, отец узнал наконец обо всем. Вышла гнуснейшая сплетня. Он оскорбил Николая Сергеевича ужасным письмом. Все на ту же тему, как и прежде. А сыну положительно запретил посещать Ихменевых. Это случилось за две недели до моего к ним Прихода. Старик загрустил ужасно. Как? Его Наташу, невинную, благородную, Замешивать опять в эту грязную клевету, В эту низость? Ее имя было оскорбительно произнесено уже и прежде Обидевшим его человеком. И оставить все это без удовлетворения? В первые дни он слег в постель от отчаяния. Все это я знал. Вся история дошла до меня В подробности, хотя я, больной, Убитый, все это последнее время недели три у них Не показывался и лежал у себя на квартире. Но я знал еще... Нет, Я тогда еще только предчувствовал, Знал, да не верил, что кроме этой истории есть У них теперь что-то, Что должно беспокоить их больше всего на свете, И с мучительной тоской к ним приглядывался. Да, я мучился. Я боялся угадать, Боялся верить и всеми силами желал удалить роковую Минуту. А между тем и пришел для нее. Меня точно тянуло к ним в этот вечер. "Да, Ваня, спросил вдруг старик, как будто Опомнившись, уж не был ли болен? Что долго не ходил? Я виноват перед тобой. Давно хотел тебя навестить, да все как-то того...". И он опять задумался. "Я был нездоров", отвечал я. "Гм, нездоров", повторил он пять минут спустя. "То-то нездоров. Говорил я тогда, предостерегал, не послушался. Гм, да нет, брат Ваня. Муза, видно, испокон веку сидела на чердаке Голодная, да и будет сидеть так-то". Да, не в духе был старик. Не было бы у него своей раны на сердце, Не заговорил бы он со мной о голодной музе. Я всматривался в его лицо. Оно пожелтело, в глазах его выражалось какое-то Недоумение, какая-то мысль в форме вопроса, Которого он не в силах был разрешить. Был он как-то порывист и непривычно желчен. Жена взглядывала на него с беспокойством и Покачивала головою. Когда он раз отвернулся, она кивнула мне на него Украдкой. "Как здоровье Натальи Николаевны? Она дома?" спросил я озабоченную Анну Андревну. "Дома, батюшка, дома", отвечала она, как будто Затрудняясь моим вопросом. "Сейчас сама выйдет на вас поглядеть. Шутка ли? Три недели не видались. Да что это она у нас какая-то стала такая? Не сообразишь с ней никак. Здорова или больна или бог с ней". И она робко посмотрела на мужа. "А что? Ничего с ней, отозвался Николай Сергеевич Неохотно и отрывисто. Здорова. Так, в лета ходит девица. Перестала младенцем быть, вот и все. Кто их разберет, эти девичьи печали да капризы". "Нуши капризы", подхватила Анна Андревна обидчивым Голосом. Старик смолчал и забарабанил пальцами по Столу. "Боже, неужели уж было что-нибудь между ними?" Подумал я в страхе. "Ну, а что, как там у вас? Начал он снова. Что, Бэ все еще критику пишет?" "Да, пишет", отвечал я. "Эх, Ваня, Ваня, заключил он, махнув рукой. Что уж тут критика?" Дверь отворилась, и вошла Наташа. Глава седьмая. Она несла в руках свою шляпку и, войдя, положила На фортепиано. Потом подошла ко мне и молча протянула мне руку. Губы ее слегка пошевелились, она как будто хотела Мне что-то сказать, какое-то приветствие, но ничего Не сказала. Три недели, как мы не видались, я глядел на Нее с недоумением и страхом. Как переменилась она в три недели! Сердце мое защемило тоской, когда я разглядел эти Впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, Как в лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных Темных ресниц горячечным огнем и какой-то страстной Решимостью. Но, боже, как она была прекрасна! Никогда ни прежде, ни после не видал я ее Такою, как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа? Та ли это девочка, которая еще только год тому Назад не спускала с меня глаз и, Шевеля за мною губками, слушала мой роман, И которая так весело, так беспечно хохотала и шутила В тот вечер с отцом и со мною за Ужином? Та ли это Наташа, которая там, В той комнате, наклонив головку и вся загоревшись Румянцем, сказала мне да? Раздался густой звук колокола, призывавшего к Вечерне. Она вздрогнула. Старушка перекрестилась. "Ты к вечерне собиралась, Наташа? А вот уж и благовестят", сказала она. "Сходи, Наташенька, сходи, помолись. Благо близко. Да и прошлась бы заодно. Что взаперти-то сидеть? Смотри, какая ты бледная, ровно сглазили". "Я, может быть, не пойду сегодня", проговорила Наташа медленно и тихо, почти шепотом. "Я нездорова", прибавила она и побледнела как Полотно. "Лучше бы пойти, Наташа, ведь ты же хотела давеча И шляпку вот принесла. Помолись, Наташенька, помолись, чтобы тебе Бог Здоровье послал", уговаривала Анна Андревна, Робко смотря на дочь, как будто боялась ее. "Ну да, сходи. А к тому же пройдешься", Прибавил старик, тоже с беспокойством всматриваясь в Лицо дочери. "Мать правду говорит. Вот Ваня тебя и проводит". Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула на Губах Наташи. Она подошла к фортепиано, Взяла шляпку и надела ее. Руки ее дрожали, все движения ее были как будто Бессознательны, точно она не понимала, Что делала. Отец и мать пристально в нее всматривались. "Прощайте", чуть слышно проговорила она. "И, ангел мой, что прощаться? Далеки ли путь? На тебе хоть ветер подует. Смотри, какая ты бледненькая. Ах, да ведь я и забыла. Все-то я забываю. Ладанку я тебе кончила. Молитву зашила в нее, ангел мой. Монашенка из Киева научила прошлого года. Пригодная молитва, еще давеча зашила. Надень, Наташа. Авось Господь Бог тебе здоровье Пошлет. Одна ты у нас". И старушка вынула из рабочего ящика нательный Золотой крестик Наташи. На той же ленточке была привешена только что сшитая Ладанка. "Носи на здоровье", прибавила она, Надевая крест и крестя дочь. "Когда-то тебя я каждую ночь так крестила на сон Грядущий, молитву читала, и ты за мной причитывала. А теперь ты не та стала, и не дает Тебе Господь спокойного духа. Ах, Наташа, Наташа, не помогают тебе и молитвы мои Материнские". И старушка заплакала. Наташа молча поцеловала ее руку и ступила шаг к Дверям, но вдруг быстро воротилась назад и подошла к Отцу. Грудь ее глубоко взволновалась. "Папенька, Перекрестите и вы свою дочь", проговорила она Задыхающимся голосом и опустилась перед ним на Колени. Мы все стояли в смущении от неожиданного, Слишком торжественного ее поступка. Несколько мгновений отец смотрел на нее, совсем Потерявшись. "Наташенька, деточка моя, Дочка моя, милочка, что с тобою? Вскричал он наконец, и слезы градом хлынули из глаз Его. Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь и день и ночь? Ведь я все вижу. Я ночей не сплю, встаю и слушаю твоей комнаты. Скажи мне все, Наташа, откройся мне во всем, Старику, и мы...". Он не договорил, поднял ее и крепко обнял. Она судорожно прижалась к его груди и скрыла на Его плече свою голову. "Ничего, ничего, это так. Я нездорова", твердила она, задыхаясь от внутренних Подавленных слез. "Да благословит же тебя Бог, Как я благословляю тебя, дитя мое милое, Бесценное дитя, сказал отец. Да пошлет он тебе навсегда мир души и оградит Тебя от всякого горя. Помолись Богу, друг мой, чтобы грешная молитва моя Дошла до него". "И мое, и мое благословение над Тобою", прибавила старушка, заливаясь слезами. "Прощайте", прошептала Наташа. У дверей она остановилась, еще раз взглянула на них, Хотела было еще что-то сказать, но не могла и Быстро вышла из комнаты. Я бросился вслед за нею, предчувствуя недоброе. Глава восьмая. Она шла молча, скоро, потупив голову и не смотря На меня. Но пройдя улицу и ступив на набережную, Вдруг остановилась и схватила меня за руку. "Душно, прошептала она. Сердце теснит, душно". "Воротись, Наташа", вскричал я в испуге. "Неужели ж ты не видишь, Ваня, что я вышла Совсем, ушла от них и никогда не возвращусь назад?" Сказала она с невыразимой тоской, смотря на меня. Сердце упало во мне. Все это я предчувствовал еще идя к ним, все Это уже представлялось мне как в тумане еще, Может быть, задолго до этого дня. Но теперь слова ее поразили меня как громом. Мы печально шли по набережной. Я не мог говорить, я соображал, размышлял и Потерялся совершенно. Голова у меня закружилась. Мне казалось это так безобразно, так невозможно. "Ты винишь меня, Ваня", сказала она наконец. "Нет, но... но я не верю. Этого быть не может", отвечал я, не помня, Что говорю. "Нет, Ваня, это уже есть. Я ушла от них и не знаю, что с Ними будет. Не знаю, что будет и со мною". "Ты к нему, Наташа? Да?" "Да", отвечала она. "Но это невозможно! Вскричал я в исступлении. Знаешь ли, что это невозможно? Наташа, бедная ты моя, ведь это безумие. Ведь ты их убьешь, а себя погубишь. Знаешь ли ты это, Наташа?" "Знаю. "Ну что же мне делать? Не моя воля", сказала она. И в словах ее слышалось столько отчаяния, Как будто она шла на смертную казнь. "Воротись, воротись, пока не поздно", Умолял я ее, и тем горячее, тем настойчивее умолял, Чем больше сам сознавал всю бесполезность моих Увещаний и всю нелепость их настоящую минуту. Понимаешь ли ты, Наташа, что ты сделаешь с отцом? Обдумала ль ты это? Ведь его отец враг твоему. Ведь князь оскорбил твоего отца, заподозрил его в Грабеже денег. Ведь его вором назвали. Ведь они тягаются. Да что, это еще последнее дело. А знаешь ли ты, Наташа? О Боже, да ведь ты все это знаешь. Знаешь ли, что князь заподозрил твоего отца и мать, Что они сами нарочно сводили тебя с Алешей, Когда Алеша гостил у вас в деревне? Подумай, представь себе только, Каково страдал твой отец от этой клеветы. Ведь он весь поседел в эти два года. Взгляни на него. А главное, ты ведь это все знаешь, Наташа, Господи Боже мой! Ведь уж я не говорю, чего стоит им обоим Тебя потерять навеки. Ведь ты их сокровище, все, что у них осталось На старости. Я уж и говорить об этом не Хочу. Сама должна знать. Припомни, что отец считает тебя напрасно Оклеветанною, обиженною этими гордецами, Неотмщенною. Теперь же, именно теперь, Все это вновь разгорелось. Усилилась вся эта старая наболевшая вражда из-за Того, что вы принимали к себе Алешу. Князь опять оскорбил твоего отца, и в старика еще Злоба кипит от этой новой обиды. И вдруг все, все это, все эти обвинения окажутся Теперь справедливыми. Все, кому дело известно, оправдают теперь князя, Обвинят тебя и твоего отца. Ну что теперь будет с ним? Ведь это убьет его сразу. Стыд, позор. от кого же? Через тебя, его дочь, его единственное бесценное Дитя. А мать? Да ведь она не переживет старика. Наташа, Наташа, что ты делаешь? Воротись, опомнись! Она молчала. Наконец взглянула на меня как будто с Упреком. И столько пронзительной боли, столько страдания было В ее взгляде, что я понял, какою кровью и Без моих слов обливается теперь ее раненое сердце. Я понял, чего стоило ей ее решение и как Я мучил, резал ее моими бесполезными поздними Словами. Я все это понимал и все-таки не мог Удержать себя и продолжал говорить. Да ведь ты же сама говорила сейчас Анне Андревне: "Может быть, не пойдешь из дому ко всенощной". Стало быть, ты хотела остаться. Стало быть, не решилась еще совершенно. Она только горько улыбнулась в ответ. И к чему я это спросил? Ведь я мог понять, что все уже было решено Невозвратно. Но я тоже был вне себя. "Неужели ж ты так его полюбила?" Вскричал я с замиранием сердца, смотря на нее и Почти сам не понимая, что спрашиваю. "Что мне отвечать тебе, Ваня? Ты видишь, он велел мне прийти, И я здесь жду его", проговорила она с той Же горькой улыбкой. "Но послушай, Послушай только, начал я опять умолять ее, Хватаясь за соломинку. Все это еще можно поправить, еще можно обделать Другим образом, совершенно другим каким-нибудь Образом. Можно не уходить из дому. Я тебя научу, как сделать, Наташечка. Я берусь вам все устроить, все: и свидания, И все. Только из дома-то не уходи. Я буду переносить ваши письма. А чего же не переносить? Это лучше, чем теперешнее. Я сумею это сделать. Я вам угожу обоим. Вот увидите, что угожу. И ты не погубишь себя, Наташечка, как теперь. А то ведь ты совсем себя теперь губишь, совсем. Согласись, Наташа, все пойдет и прекрасно, И счастливо, и любить вы будете друг друга сколько Захотите. А когда отцы перестанут ссориться, Потому что они непременно перестанут ссориться, Тогда- "Полно, Ваня, оставь", прервала она, Крепко сжав мою руку и улыбнувшись сквозь слезы. Добрый, добрый Ваня, добрый, честный ты человек. И ни слова-то о себе. Я же тебя оставила первой, и ты все простил. Только об моем счастье думаешь. Письма нам переносить хочешь. Она заплакала. Я ведь знаю, Ваня, Как ты любил меня, как до сих пор еще Любишь, и ни одним-то упреком, ни одним горьким Словом ты не упрекнул меня во все это время. А я? Я, Боже мой, как я перед тобой Виновата. Помнишь, Ваня? Помнишь, в наше время с тобою? Ох, лучше б я не знала, не встречала б Его никогда. Жила б я с тобой, Ваня, с тобой, добренький ты мой, голубчик ты мой. Нет, я тебя не стою. Видишь, я какая. В такую минуту тебе же напоминаю Нашем прошлом счастье, а ты без того страдаешь. Вот ты три недели не приходил. Клянусь же тебе, Ваня, ни одного разу не приходила Мне в голову мысль, что ты меня проклял и Ненавидишь. И знала, отчего ты ушел. Ты не хотел нам мешать и быть нам живым Укором. А самому тебе разве не было тяжело на Нас смотреть? А как я ждала тебя, Ваня, уж как ждала. Ваня, послушай, если я и люблю Алешу как безумная, Как сумасшедшая, то тебя, может быть, Еще больше как друга моего люблю. Я уж слышу, знаю, что без тебя я не Проживу. Ты мне надобен, мне твое сердце надобно, Твоя душа золотая. Ох, Ваня, какое горькое, какое тяжелое время Наступает. Она залилась слезами. Да, тяжело ей было. Ах, как мне хотелось тебя видеть, продолжала она, Подавив свои слезы. Как ты похудел, какой ты больной, бледный. Ты и в самом деле был нездоров, Ваня. Что ж я не спрошу? Все о себе говорю. Ну как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман? Подвигается ли? До романов ли, До меня ли теперь, Наташа? Да и что мои дела? Ничего, так себе, да и бог с ними. А вот что, Наташа. Это он сам потребовал, чтобы ты шла к нему? Нет, не он один. Больше я. Он, правда, говорил, Да я и сама-- Видишь, голубчик, я тебе все расскажу. Ему сватают невесту, богатую, очень знатную, Очень знатным людям родня. Отец непременно хочет, чтобы он женился на ней. Отец, ведь ты знаешь, ужасный интриган. Он все пружины в ход пустил, и в десять Лет такого случая не нажить. Связи, деньги. А она, говорят, Очень хороша собою, да и образованием, И сердцем всем хороша. Уж Алеша увлекается ею. Да к тому же отец и сам еще хочет Поскорей с плеч долой сбыть, чтобы самому жениться, А потому непременно и во что бы то ни Стало положил расторгнуть нашу связь. Он боится меня и моего влияния на Алешу. Да разве князь, прервал я ее с удивлением, Про вашу любовь знает? Ведь он только подозревал, да и то не наверно. Знает, все знает. Да ему кто сказал? Алеша же все и рассказал недавно. Он мне сам говорил, что все это рассказал отцу. Господи, что ж это у вас происходит? Сам же все и рассказал, да еще в такое Время.