Рождество в Москве

Рождество в Москве. Рассказ делового человека. Наталье Николаевне и Ивану Александровичу Ильиным. Я человек деловой, торговый, В политике плохо разбираюсь, больше прикидываю Совестью. К тому говорю, чтобы не подумалось кому, Будто я по пристрастью так расписываю, Как мы в прежней нашей России жили, А именно в теплой, укладливой Москве. Москва... Что такое Москва? Нашему всему пример и корень. Эх, как разворошишь все, И самому не верится, что так вот и было Все. А совести-то не обойдешь. Так вот оно и было. Вот о Рождестве мы заговорили. А не видавшие прежней России понятия не имеют, Что такое русское Рождество, как его поджидали и как Встречали. У нас в Москве Знамение его издалека светилось, Золотилось куполом исполином в ночи морозной. Храм Христа Спасителя. Рождество-то Христово его праздник. На копейку со всей России воздвигся храм. Силой всего народа вымело из России воителя Наполеона с двунадесятью языки. И к празднику Рождества двадцать пятого декабря Тысяча восемьсот двенадцатого года не осталось в ее Пределах ни единого из врагов ее. И великий храм витязь в шапке литого золота, Повсюду видный, с какой бы ты стороны ни въезжал В Москву, освежал в русском сердце великое былое. Бархатный мягкий гул дивных колоколов его. Разве о нем расскажешь? Где теперь это знамение русской народной силы? Ну, по череду Будет и о нем словечко. Рождество в Москве чувствовалось задолго веселой Деловой сутолокой. Только заговелись Филипповки четырнадцатого ноября к Рождественскому посту, а уж по товарным станциям, Особенно Рогожской, гуси и день и ночь гогочут. Гусиные поезда в Германию. Раньше было до ледников вагонов. Живым грузом. Не поверите, сотни поездов. Шел гусь через Москву с Козлова, Тамбова, Курска, Саратова, Самары. Не поминаю Полтавщины, Польши, Литвы, Волыни. Оттуда пути другие. И утка, и кура, и индюшка, и тетерка, Глухарь, рябчик, бекон, грудинка и чего только Требует к Рождеству душа. Горами от нас валило отборное сливочное масло, Царское, с привкусом на чуть-чуть грецкого ореха. Знатоки это отменно понимают. Не хуже прославленного датчанского. Катил жерновами мягкий, сладковатый, Жирный, остро душистый русско-швейцарский сыр Верещагинских знаменитых сыроварен одна ноздря, Чуть не в пятак на зря, никак не хуже Швейцарского и дешевле. На сыроварнях у Верещагина вписаны были в книгу Анекдоты, как отменные сыровары по Европе Прошибались на дегустациях. А с предкавказских, ставропольских степей катился Голландский "Липовая головка", розовато-лимонный под Разрезом, не настоящий голландский, А чуть получше. Толк в сырах немцы понимали, могли соответствовать Знаменитейшим сырникам французам. Ну и мещерский шел, княжеское изделие, Мелкозернисто-терпкий, с остряцой натуральной Выдержки, требовался в пивных бергалях. Крепкие пивопивы раскусили-таки тараньку нашу, Входила в славу, просилась за границу, Белорыбьего балычка не хуже и дешевка. Да как мне не знать, хоть я и по Полотняной части доверенным был известной фирмы. Господа сыновья в верхних рядах, ну розничная была Торговля. Ну небось слыхали? От полотна до гуся и до прочего харчевого обихода Рукой подать. Ну ежели все торговое колесо Представить, рассказать бы о нашем полотне, Как мы с хозяином раз в Берлине самого лучшего Полотна венчальную рубашку нашли-таки, Да почище сырного анекдота будет. Да уж разгорелась душа. Извольте. На прибойкой торговой улице, на Фридрихштрассе, Зашли в приятное помещение. Часа два малый по полкам лазил. "Давай получше". Всякие марки видели английские, Голландские. "А, получше?" Развел руками, выложил натуральную свою. "Нет лучше". Говорим: "Знакомое". Перемигнулись. Цена ферхунтер. Глазом не моргнул. Выше этого сорта быть не может. Говорим: "Правильно". И копию фактуры ему под нос. Катина гофрировка бисерная экстра, Москва, иголочки белошвейной Катиной, Шедевр. Ахнул малый с хозяином, А мы хозяину: "Выше этого сорта быть не может? Покорнейше вас благодарим". Сто восемьдесят процентиков наварцу. Хохотал хозяин, сосисками угощал и пивом. Мало мы свое знали, мало себя ценили. Гуси, сыры, дичина еще задолго до Рождества начинала Свое движение. Свинина, поросята, яйца сотнями поездов. Волга и Дон, гирла днепровские, Урал, азовские отмели, далекий Каспий гнали рыбу Ценнейшую, красную. В Европах такой не водится. Бочками, боковыми ларцами, то есами в полотняной Рубашечке у кутки икра катилась. Салфеточная отборная, троечная, кто понимает, Мешочная первого отгреба, пролитая тузлуком, Чуть малосоль и паясная, десятки ее сортов. По всему свету гремел русский кавьяр. У нас из нее чудеснейший суп варили на огуречном Рассоле. Не знаете? Понятно, не знаете калью. Китовая красная Мало уважали. А простолюдин любил крутосоленую воблену чистяковку, Мелкозернисто-розовую, из этаких окоренков Скошенных, пять-семь копеек фунт, на газетку Лопаточкой с походом. В похмелье первейшая тяжка, здорово холодит затылок. Так вот-с, все это туда, а оттуда тоже товар По времени веселый. Галантерея рождественская, елочно-украшающий Товарец, всякая щепетилка мелкая, Игрушка механическая. Наши троицкие руку набили на игрушки. Овечку, коровку резали, скульптора дивились, Пробивали дорожку за границу русской игрушки нашей. Ну и картиночки водяные, краски, Перышки, карандашки, глобусы всякие учебные. Все просветительно-полезное для пытливого детского Умишки. Словом, добрый обмен соседский. Эх, осетечки бы порассказать о всяких саратовских Сарпинках. Много не буду отклоняться. Рождественский пост, легкий, веселый пост. Рождество уж за месяц засветилось. Поют за всеночной подведенье. Христос рождается, славите. И с ним суета веселая, всяких делов движенье. Я вам о обиходце все, но и душевного чуть Коснусь проходцем. А покуда пост, рыба плывет овсюду. Вы рыбу российскую не знаете, как и все прочее Другое. Но где тут послужат тебе наважкой? А она самая предрождественская рыбка, Точно сезонная. До масленицы еще играет, ежели мясоед короткий, А в Великом посту пропала. Про наважку можно большие страницы исписать. Есть такие, что бредят ею, так и зовут наважники. У ней в головке парочка перламутровых костянок, С виду зернышки огуречные. Девочки на ожерелье набирали. С детства радостно замирал, как увижу, Бывало, далекую с севера наважку. Зима пришла. В кулечке мочально-духовитом, снежком чуть Запорошенную в сверканьях вкуса неописуемого. Только в одной России ее и найдете. Первые знатоки-едалы от дедушки Крылова до купца Гурьева наважку особо отличали. А что такое снеточек белозерский? Тоже знак близкого Рождества. Наш снеток всенародно обиходный. Говорят, Петр Великий в походе его ел сырьем, Так и носил в кармане. Хрустит на зубах с песочку. Щи со снетком или картофельная похлебка. Ну не сказать. О нашей рыбе можно великие книги исписать. Сиги там розовые маслистые, селедка переславская, Ряпушка, корюшка, копчушка, шимая, Стерлядка, севрюжка, осетрина, Белуга, семга, белорыбица, нельма, Недотрога, шельма не дается перевозить, Лососина семи сортов. А вязигу едали? Нет? Рыбья струна такая. В трактире Тестова, а лучше еще у Судакова на Варварке, пирожки-расстегаи с вязигой осетринкой, Кухе ершовые из живорыбных садков на Балчике. Подобного кулинария не найдете нигде по свету. А главная-то основа, самая всенародная, Сельдь-астраханка, бешенка. Миллионы бочек катились с Астрахани во всю Россию. Каждый мастеровой, каждый мужик до последнего нищего Ел ее в посту и мясоедом. Особенно любили головку вылущивать. Пятак штука, а штук-то чуть не фунт, Жирнеющая, соченющая, остропахучая, Но ни-ни, чтобы духовного звания. А ежели отдает, это уж высшей марки для знатоков. Доверенные крупнейших фабрик Морозовских ездили Специально в Астрахань, сотнями бочек на месте Закупали для рабочих на сотни тысяч. Это вот кровь-то с народа сосали. По себестоимости отпускали фабричные харчевные Лавки, по оптовой. Вот и прикиньте задачку Евтушевского. Ткач в месяц рублей тридцать пять-сорок выгонял, А хлеб-то был копеечка с четвертью фунт, А зверь селедка пятак, а ее за день не Съесть закусочку. Ну бросим эти прикидочки, это дело специалистов. В Охотном ряду перед Рождеством бучило. Рыба помаленьку отплывает, мороженые лещи, Карасики, карпы, щуки, судаки. О судаках полный роман можно написать в трех томах. О свежем живом, солено-сушеном и о снежной Невинности пылкого мороза. Чтение завлекающее. Мне рыбак Трохим на Белоозере такое про судака Рассказывал. Какие его пути, как его изловишь, Покуда он к последней покупательнице в кулек Попадет. Прямо в стихи пиши. Недаром вон про Ерша Ершовича, Сына Щетинникова, какое сложено. А он судаку только племянником придется. Поэзия для господ поэтов. А Трохим-то тот с Пушкиным родной крови. Крепко пахнет снежка в Охотном. Там старенькая такая церковка Пятницы Прасковии. Редкостная была игрушечка, века светилась розовым Огоньком лампадки из решетчатого окошечка, Чуть ли не с Ивана Грозного. Ее тихую отнесли на амортизацию. Так там узенький-узенький проходец, и с самого этого Проходца аршина в два Таким-то копченым тянет в коптильню Бараковых и днем И ночью. Там в полутемной лавке, Длинной и низенькой, веками закопченной, Для ценителей тонкой рыбки выбор неописуемый всякого Рыбного копчения. Идешь мимо, думаешь об этаком высоком и прекрасном, О звездах там и что, к примеру, за звездами Творится. И вдруг пронзит тя до глубины Утробы, и хоть ты сыт по горло, Потянет тебя зайти полюбоваться, И уйдешь довольный, до самого сердца прокопченный, С кульком бараковского богатства. На что уж профессора? Университет-то вот он. Да и они забывали Гегеля там со Шпегелем, Проваливались в коптильню. Такой уж магнит природный. Сам одного видал. Высокого уважения мудрец философ Всегда у меня тонкого полотна рубашки требовал. Для людей с капиталом, полагаете? Ну, розовый сиг другое дело. А копчушек, щипную крапчонку и бедняк покупал на Масляной. О рождественском посту Любил я зайти в харчевню. Все предрождественское время именины за именинами. Александр Невский, Катерина Великомученица, Варвара Великомученица, Никола Угодник, Спиридон Поворот, да похороны еще вернутся. Так в пирогах, блинах, раковых супах ушицах, В кальях, солянках, заливных да киселях-пломбирах Чистое утопание. Ну и потянет на капусту. Так вот, в харчевнях простой народ и рабочий, Нищий Золоторотец. Истинное утешение смотреть, совершенно особый дух, Варено-теплый, сытно-густой и вязкий. Щи, стоялые с осетровой головизной, Похлебка со снедками, три монетки, Большая миска, да хлеба еще ломтище, Да на монетку ломоть киселя горохового крутого. И вдруг чистое удивление. Такой-то осетрины звенцо отвалят с оранжевой Прослойкой чуть не за пятиалтынный. А сыты на целый день и кай до утра. И всегда в эту пору появится первенка. Народная пастила яблочная и клюквенная. В скошенных таких ящичках-корытцах пять-семь копеек Фунт. В детстве первое удовольствие, Нет вкусней. Сладенькая и острая, крепкая пастила родная с лесных Полевых раздолий. Движется к Рождеству ярче сияние праздника. Игрушечные ряды полнеют, звенят, Сверкают, крепко воняя скипидаром. Подошел елочный товар. Первое святочные маски. Румяные, пустоглазые, щекастые подымают в вас Радостное детство, пугают рыжими бакенбардами Спокойника. Спешишь по делу, остановишься и стоишь, Стоишь и не оторвешься. Веселые, пузатые, золотисто-серебристые хлопушки, Таинственные своим сюрпризом. Малиновые, серебряные, зеркально сверкающие шарики Из стекла и воска. Звезды, хвостатые кометы, струящиеся солнца, Рождественские херувимы, золоченые мишки и орешки, Церквушки-крошки с пунцовыми святыми огоньками из-за Слюды в оконцах. Трепетный дождь рождественский, звездная пыль Небесная, елочный бриллиантин, Радостные морковки, зелень, зеркальные дуделки, Трубы с такими вот завитками, неописуемо тонкий Картонаж с горошиками из шоколада, Воска в сладкой крупке, с цветным дрожже. Всякое подражание природ, до изумления. Помните детские закусочки? И рыбки на блюдечках точеных чуть пятака побольше, И ветчина, и язычная колбаса, и сыр с ноздрями, И икорка, арбузик, и огурчики зелены, И румяные стопочки блинков в сметане, И хвостик всемужий, и грудка икры зернистой, Сочной в лочку пахучим. Все точной лепки до искушения. Весело пахнет красочкой, ласковым детством пахнет. Смотришь И что-то такое постигаешь, отчинно глубокое. Всякие мысли высокого калибра. Я хоть и по торговой части, а любомудрию подвержен С образовательной стороны. Императорской коммерческой кончил, да и почитывал Даже за прилавком про всякие комбинации ума. Слабость моя такая про философию. И вот смотришь все это самое елочное, Веселое, И будто это живая сущность души земной Неодушевленности. Ну, как бы Идея вещей. И чудится, Тут-то есть смысл елки, ее заманность, Детская радость от нее, рождественская радость, Как бы рождение живых вещей. Радует почему и старых, и младенцев. Вот оно, чудо Рождества то. Всегда мелькала, чуть намекающая тайна вот-вот Раскрылась. Вот бы философы занялись, Составили назидающую книгу, чего, Говорит, рождественская елка, и почему радоваться Надо и уповать. Пишу кое-что, и хоть бобыль бобылем, А елочку украшаю, свечечки возжигаю всякое Электричество гашу. Сижу и думаю в созерцании ума и духа. Но главный знак Рождества Обозы. Ползет свинина, гужом подвигается к Москве с благостных мест Поволжья, С Тамбова, Пензы, Саратова, Самары, Тянет, скрипя в Замоскворечье на великую площадь Конную. А она, не видно конца ее, Вся уставится ряд за рядом широкими санями, Полными всякой снеди. Груды черных и белых поросят. Белые заливать, черные с кашей жарить. Опытом дознано хрусткую корочку дает под жаром. Уток, гусей, индюшек груды, будто перья мерзлые, Гусиных куриных потрохов, обвязанных мочалкой. Пятак за штуку. Все пылкого мороза, завеяно снежком, Свалено на санях и на рогожах, Вздернуто на оглоблях. Манит, кричит купи! Прорва саней, ящиков, корзин, кулей, Сотни ведерных чанов. Все полно птицы и поросятины, окаменевшей бараниной, Розоватой, замерзшей солониной. Каков мороз то в желто-кровавых льдышках. Свиные туши сложено в штабеля. Живые стены мясных задов паленых розово-черных Пятаков. Свиная сила неисчислимая. За два-три дня до праздника на Конную тянется вся Москва закупить посходней на святки, На мясоед да масляный. Истори так ведется. И так поглазеть, восчувствовать крепче Рождество, Встряхнуться, освежиться, поесть на морозе, На народе горячих пышек, плотных, Вязких, постных блинков с лучком, Политых конопляным маслом да черной зелени, Пронзительно душистым, кашных и рыбных пирожков, Укрывшихся от мороза под перины. Попить из пупырчатых стаканов, весело обжигая пальцы Чудесного сбитню русского из имбиря и меда, Божественного вина морозного согрева с привкусом Сладковатой гари, пряной какой-то карамели. Чем пахнет в конфетных фабричках? Сладкой какой-то радостью, Рождеством. Верите ли, в рождественско-деловом буче ли, В нашем деле самая жгучая пора отправка приданого на Всю Россию, на мясоед да масляный. Дела на большие сотни тысяч. А всегда урывал часок, брал лихача на Конную, И я, и лихач сияли, мчали как очумелые. Вот оно, Рождество! Неоглядная Конная черна народом гудит и хрустит в Морозе. Дышишь этим морозным треском, Звенящим гудом. Пьешь эту сыть веселую, разлитую по всем лицам, Личикам и морозным рожам, по голосам, Корзинам, окорёнкам, чанам, по глыбам мороженого Мяса, по желтобрюхим курам, индюшкам, Пупырчато-розовым гусям, запорошенным, По подтянуто-пустобрюхим поросятам, Звенящим на морозе. Их стукнешь. Слушаешь хряпа топоров по тушкам. Смотришь радостными на все глазами. Летят из-под топора мерзлые куски. Плевать! Нищие подберут. Поминай щедрого хозяина. Швыряются поросятами, гусями, рябчиками, Тетерками. Берут поштучно. Нечего канителиться с весами. Вся та-то тут предпраздничная Москва, Крепко-ядреная с мороза, какая-то ошалелая. И богач, кому не нужна дешевка, И последний нищий. А ну, на, цеди стаканчик. Бородатый мужик приземистый, будто все тот же с Детства, всегда в широченном полушубке, В связке мерзлых калачиков на брюхе, Копейка штука, всегда краснорожий, Веселый, всегда белозубый, пахучий. Имбирь и мед. Цедит из самовара шара янтарный Божественный напиток сбитень, все в тот же Пупырчатый стаканчик тяжелый с детства. Пышет горячим паром, не обжигает пальцы, Мочишь калачик мерзлый. Вкуснее нет. Эй, земляки, задавим! Фабричные гуляют. Впряглись в сани за битюгов, артелью закупили, Полным-полно. Свиные тушки, сальные мерзлые бараны, Солонина окаменевшей глыбой. А на этой мясной горе полупьяный парень сидит Королем, мотается, баюкает пару поросят. Волочат мерзлую живность по снегу на веревке, Несут на санках, везут мешками, Растаскивают великий торг. Все к Рождеству готовятся. Душа душой, а и мамона требует своего. В городе не протолкнуться. Театральной площади не видно. Вырос еловый лес. Бродят в лесу собаки-волки, на полянках дымятся Сбитеньщики недвижно в морозе тиши, Радуя глаза праздничным сиянием. Воздушные шары, колдовской зимний виноград качаются, Стряхивая снег. Елки валятся на извозчиков, едут во всю Москву, Радуют белыми крестами, терпкой морозной смолкой Просятся под наряд. Булочные завалены. И где они столько выпекают? Пышет теплом печеным сдобой от куличей, От слоек, от пирожков. В праздничной суете булочная прибавляет с товаром. Некогда дома стряпать. Каждые полчаса ошалелые от народа сдобные молодцы Мучнистые вносят и вносят скрипучие корзины и Гремучие противни жареных пирожков дымящихся. Жжет через тонкую бумажку с солеными груздями, С рисом, с рыбой, с грибами, с кашей, С яблочной кашицей, с черносмородиновой остротцой. Никак не прошибутся кому чего. Знают по тайным меткам. Подрумяненным сыплются потоком и теплом в сытном Шорохе сайки и калачи, подковки и всякие баранки и Так, и с маком, с сальцой, с анисом валятся Сухари и кренделечки, булочки, Подковки, завитушки на всякий вкус. С улицы забегают погреть руки на пирожках горячих, Весело обжигают глотки, трясут головами от ожогов, Облизывают пальцы. Летят пятаки куда попало. Да нечего тут считать. Скорее, не время. Фабричные забирают для деревни, валят в мешки Шуршащие пакеты. Московские калачи и сайки, белый, Слоистый, ситный, пышней пуха. На все достанет. На ситчик и на платки, на сладкие баранки, На розовые мыльца, на карамель-гадалку, На пряники. Тула и Тверь, Дорогобуж и Вязьма завалили своим Товаром сахарным пряником мятным, Душистым, всяким, с начинкой имбирно-апельсинной, С печатью старины вязи, чуть подгоревшей с краю "Вязьма". Мятные белые овечки, Лошадки, рыбки, зайчики, петушки и человечки, Круто-крутые, сладкие, самая елочная радость. Сухое варенье киевское от Балабухи, Белевская пастила перинкой розово-палевой, Мучнистой, мягко увязнет зуб в мягко-упругом чем-то Яблочном, клюквенном, рябиновом. Калужское тесто мазкое, каменная Рязань промерзлая, Сладкий товар персидский, изюм, Шептала, фисташки, винные ягоды, Мушмула, кунжут в горелом сахаре, Да всяческая халва-нуга, сахарные цукаты, Рахат-лукумы, сжатые абрикосы с листиком, Грецкие американские орехи, зажаренный в сахаре Миндаль, свои лесные, кедровый и каленый, Мягкий шпанский святочных вечеров забава, Помадка и постный сахар, сухой чернослив Французский, поседевший от сладости, Сочный моченый русский, сахарный мармелад Абрикосовый сыновей в Москве, радужная соломка ени, Стружки-буравчики на елку, на монпансье, Золоченые шишки, орешки, крымские яблочки-малютки, Сочные в крепком хрусте, леденцовые петушки, Сахарные подвески-бусы валятся на Москву горами. Темнеет рано. Кондитерские горят огнями, медью и красным лаком Зеркально сверкающих простенков. Окна завалены доверху. Атласные голубые бонбоньерки, на Пасху алые, В мелковоздушных бубчиках с златыми застежками, С деликатнейшим шоколадом от Эйнем, От Абрикосова, от Сиу, пуншевая, Бормана, карамель-бочонки, россыпью монпансье Ландрина, шашечки-сливки Флея, Ромовые буше от Фельца, пирожные от Трамбле. Барышни-продавщицы замотались. Заказы и заказы на суп-англез, На парижский пирог в мороженом, на ромовые кексы и Пломбиры. Дымят трубы конфетных фабрик. Сотни вагонов тонкой муки конфетной высыпят на Москву в бисквитах, в ящиках чайного печенья. Соленые рыбки-дутики отличнейшая заедка к пиву. Новость! Попали в точку. Эйнем побивает Абрикосова. Будет с тебе мармеладу. Старая фирма русская вековая не сдается, Бьет марципановой славой, мастерским художеством Натюрморт, блюдами отбивных котлет, Розовой ветчиной с горошком, блинами в стопке, Политыми икрой зернистой. Все из тертого миндаля на сахаре, Из марципана, в ярко живой окраске. Чудный обман глазам. Лопнет витрина от народа. Мало? Так вот добавлю. Звездная карамель святочная рождественская новость. Эйнем святочно-радостный подарок. Высокую крем-брюле с Вифлеемской звездой под Серпиком. Нет, постойте! Выдвинулся Иванов, не стыдится своей фамилии, Празднует Рождество победно редко-чудесным Шоколадом. Движется, богатеет жизнь. Гремят гастрономии оркестры. Андреев, Генералов, Елисеев, Белов, Егоров слепят огнями, блеском высокой кулинарии по Всему свету знаменитые пуярды, Поросята, осыпанные златой крошкой Прозрачно-янтарного желе, фаршированные индейки, Сыры из дичи, гусиные паштеты, Салями на коньяке и вишни, пылкие валованы в Провансале о гратен, пожарские котлеты на кружевах, Царская ветчина в знаменитом горошке из Ростова, Пломбиры-кремы с пылающими оконцами из карамели, Сиги-гиганты в розово-сочном желе, Клубника, вишни, персики с Ноевских теплиц под Воробьевкой, вина победоносной марки "Еудельнные", Высокое русское шампанское "Абрау-Дюрсо" начинает Валить французское. Мамоны, пожалуй, довольно. Но она лишь земное выраженье радости Рождества. А самое Рождество в душе тихим сияет светом. Это оно повелевает. Со всех вокзалов отходят праздничные составы с Теплушками по особенно низкому тарифу, Чуть ли не грош верста, спальное место каждому. Сотни тысяч едут под Рождество в деревню на все Святки. Везут гостинцы в тугих мешках, У кого не пропита получка, купленная за русскую Дешевку, за труд немалый. Млеком и медом течет великая русская река. Вот и канун Рождества, сочельник. В палево-дымном небе зеленовато-бледно проступают Рождественские звезды. Вы не знаете этих звезд российских. Они поют, Сердцем можно услышать только, поют и славят. Синий бархат затягивает небо, на нем звездный Хрустальный свет. Где ж ты, Вифлеемская? Вот она, над храмом Христа Спасителя. Золотой купол исполина мерцает смутно. Бархатный мягкий гул дивных колоколов его Плавает над Москвой вечерней, рождественской. Ой, этот звон морозный! Можно ли забыть его? Звон чуда, звон виденья. Мелкая суета дней гаснет. Вот воспоют сейчас мощные голоса собора, Ликуя всепобедно: с нами Бог. Священной радостью, гордостью, Ликованием переполнятся все сердца. Разумейте, языцы, и покоряйтеся, Яко с нами Бог. Боже мой, Плакать хочется. Нет, не с нами. Нет исполина храма, и Бог не с нами. Бог отошел от нас, не спорьте. Бог отошел, мы каемся. Звезды поют и славят, светят пустому месту Испепеленному. Где оно, Счастье наше? Бог поругаем не бывает. Не спорьте, я видел, знаю. Кротость и покаяние да будут. И срок придет. Воздвигнет русский народ, искупивший грехи свои, Новый чудесный храм, Храм Христа и Спасителя, величественный краше И ближе сердцу. И на светлых стенах его Возродившийся русский гений расскажет миру о тяжком Русском грехе, о русском страдании покаянии, О русском бездонном горе, о русском освобождении из Тьмы Святую правду. И снова тогда услышат пение звезд и благовест и С криком души свободной в вере уповании воскричат: С нами Бог.