Униженные и оскорбленные, Чт. 26

Эпилог. Последние воспоминания. Половина июня. День жаркий, удушливый. В городе невозможно оставаться. Пыль, известь, перестройки, раскаленные камни, Отравленный испарениями воздух. Но вот о радость! Загремел где-то гром, мало-помалу небо нахмурилось, Повеял ветер, гоня перед собою клубы городской пыли. Несколько крупных капель тяжело упало на землю, А за ними вдруг как будто разверзлось все небо, И целая река воды пролилась над городом. Когда через полчаса снова просияло солнце, Я отворил окно моей каморки и жадно, Всей усталой грудью дохнул свежим воздухом. В упоении я было хотел уже бросить перо и Все дела мои, и самого антрепренера, И бежать к нашим на Васильевский. Но хоть и велик был соблазн, я таки успел Побороть себя и с какой-то яростью снова напал на Бумагу. Во что бы то ни стало нужно было Кончить. Антрепренер велит и иначе не даст денег. Меня там ждут, но зато я вечером буду свободен, Совершенно свободен, как ветер. И сегодняшний вечер вознаградит меня за эти Последние два дня и две ночи, в которые я Написал три печатных листа с половиною. И вот, наконец, кончена и работа. Бросаю перо и подымаюсь. Ощущаю боль в спине и в груди, И дурман в голове. Знаю, что в эту минуту нервы мои расстроены в Сильной степени, и как будто слышу последние слова, Сказанные мне моим старичком доктором. Нет, никакое здоровье не выдержит подобных Напряжений, потому что это невозможно. Однако ж покамест это возможно. Голова моя кружится, я едва стою на ногах, Но радость, беспредельная радость наполняет мое Сердце. Повесть моя совершенно кончена, И антрепренер, хотя я ему и много теперь должен, Все-таки даст мне хоть сколько-нибудь, Увидев своих руках добычу, хоть пятьдесят рублей. А я давным-давно не видал у себя в руках Таких денег. Свобода и деньги! В восторге я схватил шляпу, рукопись под мышку и Бегу стремглав, чтоб застать дома нашего Драгоценнейшего Александра Петровича. Я застаю его, но уже на выходе. Он, в свою очередь, только что кончил одну не Литературную, но зато очень выгодную спекуляцию. И, выпроводив наконец какого-то черномазенького Жидка, с которым просидел два часу сряду в своем Кабинете, приветливо подает мне руку и своим мягким Милым баском спрашивает о моем здоровье. Это добрейший человек, и я без шуток многим ему Обязан. Что же, он виноват, что в литературе он всю Свою жизнь был только антрепренером? Он смекнул, что литературе надо антрепренера, И смекнул очень вовремя. Честь ему и слава за это. Антрепренерская, разумеется. Он с приятной улыбкой узнает, что повесть кончена и Что следующий номер книжки таким образом обеспечен в Главном отделе, и удивляется, как это я мог хоть Что-нибудь кончить и при этом прими ластрит. Затем идет к своему железному сундуку, Чтоб выдать мне обещанные пятьдесят рублей, А мне между тем протягивает другой враждебный Толстый журнал и указывает на несколько строк в Отделе критики, где говорится два слова и о Последней моей повести. Смотрю, это статья переписчика. Меня не то чтоб ругают, но и не то Чтоб хвалят, и я очень доволен. Но переписчик говорит, между прочим, что от Сочинений моих вообще пахнет потом. То есть я до того над ними потею, тружусь, До того их обделываю и отделываю, что становится Приторно. Мы с антрепренером хохочем. Я докладываю ему, что прошлая повесть моя была Написана в две ночи, а теперь в два дня И две ночи написаны мною три с половиной печатных Листа. И если б знал это переписчик, Упрекающий меня в излишней копотливости и в тугой Медленности моей работы. "Однако ж вы сами виноваты, Иван Петрович. Зачем же вы так запаздываете, что приходится вот Работать по ночам?" Александр Петрович, конечно, милейший человек, Хотя у него есть особенная слабость похвастаться Своим литературным суждением именно перед теми, Которые, как и сам он подозревает, понимают его Насквозь. Но мне не хочется рассуждать с ним об литературе. Я получаю деньги и берусь за шляпу. Александр Петрович едет на острова, на свою дачу, И услышав, что я на Васильевской, благодушно Предлагает довезти меня в своей карете. "У меня ведь новая каретка. Вы не видали? Примиленькая". Мы сходим к подъезду. Карета действительно примиленькая, Александр Петрович на первых порах своего владения ею ощущает Чрезвычайное удовольствие и даже некоторую душевную Потребность подвозить в ней своих знакомых. В карете Александр Петрович опять несколько раз Пускается в рассуждения о современной литературе. При мне он не конфузится и преспокойно повторяет Разные чужие мысли, слышанные им на днях от Кого-нибудь из литераторов, которым он верит и чье Суждение уважает. При этом ему случается иногда Уважать удивительные вещи. Случается ему тоже перевирать чужое мнение или Вставлять его не туда, куда следует, так что выходит Бурда. Я сижу молча, слушаю и дивлюсь разнообразию Прихотливости страстей человеческих. Ну вот человек, думаю я про себя, сколачивал бы Себе деньги да сколачивал. Нет, ему еще нужно славы, литературной славы, Славы хорошего издателя, критика. В настоящую минуту он силится подробно изложить мне Одну литературную мысль, слышанную им дня три тому Назад от меня же, и против которой он три Дня тому назад со мной же спорил, а теперь Выдает ее за свою. Но с Александром Петровичем такая забывчивость Поминутно случается, и он известен этой невинной Слабостью между всеми своими знакомыми. Как он рад теперь, ораторствуя в своей карете, Как доволен судьбой, как благодушен! Он ведет ученый литературный разговор, И даже мягкий, приличный его басок отзывается Ученостью. Мало-помалу он залиберальничался и Переходит к невинно скептическому убеждению, Что в литературе нашей, да и вообще ни в Какой никогда не может быть ни у кого честности И скромности, а есть только одно взаимное битье друг Друга по мордасам, особенно при начале подписки. Я думаю про себя, что Александр Петрович наклонен Даже всякого честного и искреннего литератора за его Честность и искренность считать если не дураком, То, по крайней мере, простофилей. Разумеется, такое суждение прямо выходит из Чрезвычайной невинности Александра Петровича, Но я уже его не слушаю. На Васильевском острове он выпускает меня из кареты, И я бегу к нашим. Вот и Тринадцатая линия, вот и их домик. Анна Андреевна, увидя меня, грозит мне пальцем, Махает на меня руками и шикает на меня, чтоб Я не шумел. "Нелли только что заснула, Бедняжка, шепчет она мне поскорее. Ради бога, не разбудите. Только уж очень она, голубушка, слаба. Боимся мы за нее. Доктор говорит, Что это покамест ничего. Да что от него путного-то добьешься, от вашего Доктора? И не грех вам это, Иван Петрович. Ждали вас, ждали к обеду-то, ведь двое суток не Были". "Но ведь я объявил еще третьего дня, Что не буду двое суток, шепчу я Анне Андревне. Надо было работу кончать". "Да ведь к обеду сегодня обещался же прийти. Что ж не приходил? Нелли нарочно с постельки встала, Ангелочек мой, в кресло покойно ее усадили, Да и вывезли к обеду. Хочу, дескать, с вами вместе Ваню ждать. А наш Ваня и не бывал. Ведь шесть часов скоро. Где протаскался-то, греховводники вы эдакие? Ведь ее вы так расстроили, что я уж и Не знала, как и уговорить. Благо, заснула голубушка. А Николай Сергеевич к тому же в город ушел. К чаю-то будет. Одна и бьюсь. Место-то ему, Иван Петрович, выходит. Только как подумаю, что в Перми, так и захолонет У меня на душе". "А где Наташа?" "В садике, голубка, в садике. Сходите к ней. Что-то она тоже у меня такая. Как-то не соображу. Ох, Иван Петрович, тяжело мне душой. Уверяет, что весела и довольна, да не верю я Ей. Сходи-ка к ней, Ваня, да мне и расскажи Уже потихоньку, что с ней. Слышишь?" Но я уже не слушаю Анну Андревну, а бегу В садик. Этот садик принадлежит к дому. Он шагов в двадцать пять длиной и столько же В ширину, и весь зарос зеленью. В нем три высоких старых раскидистых дерева, Несколько молодых березок, несколько кустов сирени, Жимолости. Есть уголок малинника, Две грядки с клубникой и две узеньких извилистых Дорожки вдоль и поперек садика. Старик от него в восторге, уверяет, что в нем Скоро будут расти грибы. Главное же в том, что Нелли полюбила этот садик, И ее часто вывозят в креслах на садовую дорожку. А Нелли теперь идол всего дома. Но вот и Наташа. Она с радостью встречает меня и протягивает мне Руку. Как она худа, как бледна! Она тоже едва оправилась от болезни. "Совсем ли кончил Ваня? Спрашивает она меня. "Совсем, совсем. И на весь вечер совершенно свободен". "Ну, слава богу". "Торопился?" "Портил". "Что ж делать? Впрочем, это ничего. У меня вырабатывается на такую напряженную работу Какое-то особенное раздражение нервов. Я яснее соображаю, живее и глубже чувствую, И даже слог мне вполне подчиняется, Так что в напряженной-то работе и лучше выходит. Все хорошо". "Эх, Ваня, Ваня". Я замечаю, что Наташа в последнее время стала Страшно ревнива к моим литературным успехам, К моей славе. Она перечитывает все, Что я в последний год напечатал. Поминутно расспрашивает меня дальнейших планах моих, Интересуется каждой критикой, на меня написанной, Сердится на иные и непременно хочет, Чтоб я высоко поставил себя в литературе. Желание ее выражается до того сильно и настойчиво, Что я даже удивляюсь теперешнему ее направлению. "Ты только испишешься, Ваня, говорит она мне. Изнасилуешь себя и испишешься, а кроме того, И здоровье погубишь. Вон S, тот в два года по одной повести Пишет. А N в десять лет всего только один Роман написал. Зато как у них отчеканено, отделано, Ни одной небрежности не найдешь". "Да, они обеспечены и пишут не на срок. А я почтовой кляча". "Ну да это все вздор. Оставим это, друг мой. Что, нет ли нового?" "Много. Во-первых, от него письмо". "Еще?" "Еще". И она подала мне письмо от Алеши. Это уже третье после разлуки. Первое он написал еще из Москвы и написал точно В каком-то припадке. Он уведомлял, что обстоятельства так сошлись, Что ему никак нельзя воротиться из Москвы в Петербург, как было проектировано при разлуке. Во втором письме он спешил известить, что приезжает К нам на днях, чтоб поскорее обвенчаться с Наташей, Что это решено и никакими силами не может быть Оставлено. А между тем по тону всего письма было Ясно, что он в отчаянии, что посторонние влияния уже Вполне тяготели над ним и что он уже сам Себе не верил. Он упоминал, между прочим, что Катя его провидение и Что она одна утешает и поддерживает его. Я с жадностью раскрыл его теперешнее третье письмо. Оно было на двух листах, написано отрывично, Беспорядочно, наскоро и неразборчиво, Закапано чернилами и слезами Начиналось с тем, Что Алеша отрекался от Наташи и уговаривал ее забыть Его. Он силился доказать, что союз их невозможен, Что посторонние враждебные влияния сильнее всего и Что, наконец, так и должно быть. И он, и Наташа вместе будут несчастны, потому что Они не ровня. Но он не выдержал и вдруг, бросив свои рассуждения Доказательства, тут же, прямо, Не разорвав и не отбросив первой половины письма, Признавался, что он преступник перед Наташей, Что он погибший человек и не в силах восстать Против желания отца, приехавшего в деревню. Писал он, что не в силах выразить своих мучений. Признавался, между прочим, что вполне сознает в себе Возможность составить счастье Наташе. Начинал вдруг доказывать, что он вполне ровня. С упорством, со злобой опровергал доводы отца, В отчаянии рисовал картину блаженства всей жизни, Которая готовилась бы им обоим, ему и Наташе, В случае их брака, проклинал себя за свое малодушие И прощался навеки. Письмо было написано с мучением. Он, видимо, писал вне себя. У меня навернулись слезы. Наташа подала мне другое письмо от Кати. Это письмо пришло в одном конверте с Алешиным, Но особо запечатанное. Катя довольно кратко, в нескольких строках Уведомляла, что Алеша действительно очень грустит, Много плачет и как будто в отчаянии, Даже болен немного, но что она с ним и Что он будет счастлив. Между прочим, Катя силилась растолковать Наташе, Чтоб она не подумала, что Алеша так скоро мог Утешиться и что будто грусть его несерьезно. "Он вас не забудет никогда", прибавляла Катя. "Да и не может забыть никогда, потому что у Него не такое сердце. Любит он вас беспредельно, будет всегда любить так, Что если разлюбит вас хоть когда-нибудь, Если хоть когда-нибудь перестанет тосковать при Воспоминании о вас, то я сама разлюблю его за Это тотчас же". Я возвратил Наташе оба письма. Мы переглянулись с ней и не сказали ни слова. Так было и при первых двух письмах. Да и вообще о прошлом мы теперь избегали говорить, Как будто между нами это было условлено. Она страдала невыносимо, я это видел, Но не хотела высказываться даже передо мной. После возвращения в родительский дом она три дня Вылежала в горячке и теперь едва оправилась. Мы даже мало говорили о близкой перемене нашей, Хотя она и знала, что старик получает место и Что нам придется скоро расстаться. Несмотря на то, она до того была ко мне Нежна, внимательна, до того занималась всем, Что касалось до меня во все это время, с Таким настойчивым, упорным вниманием выслушивала Все, что я должен был ей рассказывать о себе, Что сначала мне это было даже тяжело. Мне казалось, что она хотела меня вознаградить за Прошлое. Но эта тягость быстро исчезла. Я понял, что в ней совсем другое желание, Что она просто любит меня, любит бесконечно, Не может жить без меня и не заботится о Всем, что до меня касается. И я думаю, никогда сестра не любила до такой Степени своего брата, как Наташа любила меня. Я очень хорошо знал, что предстоявшая нам разлука Давила ее сердце, что Наташа мучилась. Она знала тоже, что и я не могу без Нее жить. Но мы об этом не говорили, хотя и подробно Разговаривали о предстоящих событиях. Я спросил о Николае Сергеевиче. "Он скоро, я думаю, воротится", отвечала Наташа. "Обещал к чаю". "Это он все о месте хлопочет?" "Да, впрочем, место уж теперь без сомнений будет. Да и уходить ему было сегодня, кажется, незачем", Прибавила она в раздумье. "Мог бы и завтра. Зачем же он ушел? А потому что я письмо получила. Он до того болен мной", прибавила Наташа, Помолчав, "что мне это даже тяжело, Ваня. Он, кажется, и во сне только одну меня Видит. Я уверена, что он кроме того, Что со мной, как живу, о чем теперь думаю, Ни о чем более не помышляет. Всякая тоска моя отзывается в нем. Я ведь вижу, как он неловко иногда старается Пересилить себя и показать вид, Что обо мне не тоскует, напускает на себя веселость, Старается смеяться и нас смешить. Маменька тоже в эти минуты сама не своя и Тоже не верит его смеху и вздыхает. Такая она неловкая, прямая душа", Прибавила она со смехом. "Вот как я получила сегодня письма, Ему и понадобилось сейчас убежать, чтоб не Встречаться со мной глазами. Я его больше себя, Больше всех на свете люблю, Ваня", прибавила она, Потупив голову и сжав мою руку. "Даже больше тебя". Мы прошли два раза по саду, прежде чем она Начала говорить. "У нас сегодня Маслобоев был и вчера тоже был", Сказала она. "Да он в последнее время очень часто повадился к Вам. И знаешь ли, зачем он здесь? Маменька в него верует как не знаю во что. Она думает, что он до того все это знает, Ну там законы и все это, что всякое дело Может обделать. Как ты думаешь, какая у ней теперь мысль бродит? Ей про себя очень больно и жаль, Что я не сделалась княгиней. Эта мысль ей жить не дает, и кажется, Она вполне открылась Маслобоеву. С отцом она боится говорить об этом и думает, Не поможет ли ей в чем-нибудь Маслобоев. Нельзя ли как хоть по законам? Маслобоев, кажется, ей не противоречит. Она его вином потчует", прибавила с усмешкой Наташа. От этого проказника станется. Да почему ж, ты знаешь? Да ведь маменька мне сама проговорилась намеками. "Что Нелли? Как она?" Спросил я. "Я даже удивляюсь тебе, Ваня. До сих пор ты об ней не спросил", с Упреком сказала Наташа. Нелли была идолом у всех в этом доме. Наташа ужасно полюбила ее, и Нелли отдалась ей Наконец всем своим сердцем. Бедное дитя, она и не ждала, что сыщет когда-нибудь Таких людей, что найдет столько любви к себе. И я с радостью видел, что озлобленное сердце Размягчилось и душа отворилась для нас всех. Она с каким-то болезненным жаром откликнулась на Всеобщую любовь, которой была окружена, В противоположность всему своему прежнему, Развившему в ней недоверие, злобу и упорство. Впрочем, и теперь Нелли долго упорствовала, Долго намеренно таила от нас слезы примирения, Накипавшие в ней, и наконец отдалась нам совсем. Она сильно полюбила Наташу, затем старика. Я же сделался ей чем-то до того необходимым, Что болезнь ее усиливалась, если я долго не Приходил. В последний раз расставаясь на два дня, Чтобы кончить наконец запущенную мною работу, Я должен был много уговаривать ее, конечно, Обиняками. Нелли все еще стыдилась слишком прямого, Слишком беззаветного проявления своего чувства. Она всех нас очень беспокоила. Молча и безо всяких разговоров решено было, Что она останется навеки в доме Николая Сергеевича. А между тем отъезд приближался, а ей становилось все Хуже и хуже. Она заболела с того самого дня, Как мы пришли с ней тогда к старикам в День примирения их с Наташей. Впрочем, что ж я? Она и всегда была больна. Болезнь постепенно росла в ней прежде, но теперь Начала усиливаться с чрезвычайной быстротою. Я не знаю и не могу определить в точности Ее болезни. Припадки, правда, повторялись с ней Несколько чаще прежнего, но главное какое-то Изнурение, упадок всех сил, беспрерывное Лихорадочное напряженное состояние все это довело ее В последние дни до того, Что она уже не вставала с постели. И странно, чем более одолевала ее болезнь, Тем мягче, тем ласковее, тем открытее к нам Становилась Нелли. Три дня тому назад она поймала меня за руку, Когда я проходил мимо ее кроватки, И потянула меня к себе. В комнате никого не было. Лицо ее было в жару, она ужасно похудела, Глаза сверкали огнем. Она судорожно, страстно потянулась ко мне, И когда я наклонился к ней, она крепко обхватила Мою шею своими смуглыми и худенькими ручками и Крепко поцеловала меня, а потом тотчас же Потребовала к себе Наташу. Я позвал ее. Нелли непременно хотелось, Чтобы Наташа присела к ней на кровать и смотрела На нее. "Мне самой на вас смотреть хочется", сказала она. "Я вас вчера во сне видела и сегодня ночью Увижу. Вы мне часто снитесь всякую ночь". Ей, очевидно, хотелось что-то высказать. Чувство давило ее, но она и сама не понимала Своих чувств и не знала, как их выразить. Николая Сергеевича она любила почти более всех, Кроме меня. Надо сказать, что Николай Сергеевич чуть Ли не так же любил ее, как и Наташу. Он имел удивительное свойство развеселять и смешить Нелли. Только что он, бывало, придет к ней, Тотчас же и начинается смех и даже шалости. Больная девочка развеселялась, как ребенок, Кокетничала со стариком, посмеивалась над ним, Рассказывала ему свои сны и всегда что-нибудь Выдумывала, заставляла рассказывать и его. И старик до того был рад, до того был Доволен, смотря на свою маленькую дочку Нелли, Что каждый день все более и более приходил от Нее в восторг. "Ее нам всем Бог послал в награду за наши Страдания", сказал он мне раз, Уходя от Нелли и перекрестив ее по обыкновению на Ночь.