Попугай Пьеро

В желтом городе Харбине далеко, Где настойка на рябине и клико, Где как музыка из табора навзрыд ваша Челка из-под капора летит. Месяц май плывет в Харбине сквозь Китай, Месяц май и на чужбине месяц май. И среди докучных мает и невзгод он По-русски вздыхает и поет. Жил в старом замке юный принц, И разводил он в замке птиц: и канареек, И синиц, и попугаев. И только попугай один, уже доживший до седин, Бурчал под нос и недолюбливал хозяев. Он видел темноты оскал и вспоминал Мадагаскар, Где орхидеи так доверчивы и сини. А принц любил его до слез, а принц давал Ему овес, а принц учил его считалкам и латыни. Нанай-нанай, най-най. Ах, как билось в красной ране болеро! А в харьковском ресторане пел Пьеро. У него клонилась долу голова И до самого до полу рукава. Он поет увы и ах о пустяках: О бананах, о ветрах, о моряках. Но ладони, словно пара журавлей, Но пьянеешь без нектара, лей не лей. А вечерами у стола принцесса принца так ждала, И ей казалось, у него любовь другая. И как-то раз, когда в саду уснул печальный какаду, Она тайком открыла клетку попугая. И он проснулся в темноте, вспопорщил перья на хвосте И пробурчал себе под клюв из Цицерона. Махнул крылами с высоты и канул в черные кусты, И только вслед кивал цветок рододендрона. Нанай-нанай, най-най. Вечность двинула глазами взад-вперед. И на Курском на вокзале в черный год он, Овеянный Китаем, шел в плаще, в черной шляпе, С попугаем на плече. Снова взять зажить по-русски тяжело. Прятать песни и закуски под крыло. Сердце начало колоть на полгруди, Но унять его Господь не приведи. А попугай спешил вперед, спешил неделю, Месяц, год, спешил полвека и еще полвека следом. На площадях среди зимы он пел баллады и псалмы, За что его кормили изредка обедом. Он погрустнел и похудел, одежды белые надел и Научился петь гортанно и вальяжно. Мне, впрочем, кажется... О, да! Я вижу слезы, господа. А если так, то остальное и не важно. Нанай-нанай, най-най.