ЛАСКОВЫЙ УЛЕЙ

Ласковый улей нервно маршировал на трансформаторных Погонах простуженного асфальта. Острые искры прожигали пар. Улей всхлипывал. Слишком жарко стало от праздничной обиды. Как она могла? Это немыслимо! Какая-то раскрашенность, серо распущенный бред. Она предала, стала обычной, как все, Как все. У них была договоренность жить по своим правилам. И тут такое, просто неприличное. Все рухнуло, все стало привычным, Все стало обычным. Перхотная каша была во всем первой. Уродливее внешности не было в городе. Ей завидовали девчонки, ухаживали все, У кого руки и глаза. Любое ругательство в ее сторону украшало болотистую Наружность. Говорили они на языке своем, Чуждом для прочих, глухом. От статистических существ отличались обликом. Но сегодня она пришла другая, начищенная, Прилизанная, с накрашенными губами, В платье из универмага, улыбалась, Словно не было срама. "Я устала быть странной, хочу жить, Как они. Это удобно и безопасно, Не надо быть разной". И ушла в толпу, растворилась. Улей остался один. Врос в асфальт, как в воду, и не шевелится, Только гудит еле слышно, и никто не дышит. Из-под косматого угла выкатился гнилой изумруд, Заморгал жидкими пирожными. На нем висели бархатные гвозди, Захлебываясь от молчания. Эклеры соскальзывали с бархата, Тонули в зеркальной пыли, и тишина стояла Хрустальная, стеклянная, пустая, Бездонная. Улей взглянул на эти предметы и Убедительно сказал: "Вот вам всем за это!" Раскололся на трое, из него вылетели морские пчелы и Запели мотивы баобабов, словно не было беды, Словно не было срама, словно все было игрой. Прозвенел фальшивый звонок, в желтой округе все Встрепенулись, закивали дежурными головами, Потеряли способность говорить, потеряли способность Мыслить, стали одинаковыми винтиками в общем Механизме, как все. Но пчелы долетели до каши. С губ слетела помада, с лица маска приличия. Она снова стала дикой, нелепой, Счастливой, безумной, как прежде. Кружилась, ловила пчел, но пчелы растаяли в воздухе. Остался только мед, горелый, как пепел несбывшейся Надежды, как дым от разбитого улья. И тогда каша себя возненавидела, Всех, кто помнил ее странной, всех, Кто видел ее настоящей, устроила смотрителем в Литературный кружок. Теперь наказывает за каждое слово, За каждый взгляд, за любой пустяк, За каждое сердце, что бьется не так. А на пустыре, где был улей, ночами слышен марш, Будто кто-то невидимый все топает по простуженному Асфальту. Неужели не понял? Неужели не смирился? Или это ветер? Или это пыль? Или это просто память о том, что было, Да ушло? А может, это улей все еще марширует, Просто теперь невидимый, просто теперь без перхотной Каши, просто теперь один.