Семь с половиной

Я не очень верю актерам, у них слишком уж Много лиц. Все у них изменяется скоро, не живешь, А играешь блиц. У меня есть ручная птица, она очень хрипло поет. Что с того, что она мне снится? Но зато никогда не врет. У меня есть койот и ворон, у тебя атональный Джаз. Я стихов рассыпаю споры, И взойдут ли они, Бог даст. И над плотью умерщвленной подлетает душа, Как флаг. Этот мир был такой зеленый до тех пор, Пока не ослаб. В этом городе нервных танцев слишком мало солнечных Дней. Я хотела бы в нем остаться, Но уйти оказалось верней. Чтобы боль вытекала горлом, лишь сверкнет Петропавловский шпиль. И в жаровне тоски упорной отливался высокий штиль. Я сейчас демиург, мессия, я алхимик, Шаман, поэт. По законам драматургии скоро должен начаться сюжет. Я пишу эту злую сказку, не надеясь на хэппи Энд. Своевольны роли и маски, но вступил в увертюру Бэнд. Я не очень верю актерам, если это имеет смысл. Кто на тонкой струне минора повисает, Как альпинист, кто все время у края сцены, Разделяющего тьму и свет, кто смертельную платит Цену, созидая то, чего нет. Его звали, скажем, Антоном. Он, конечно, был маг и актер. По средневековым законам ему мог бы светить костер. Он умел вызывать затмение, смех и ветер, Слезы и дождь. Хоть он делал это на сцене, Инквизицию не проведешь. Каждый день, выходной, понедельник он играл сердцами Людей. Он во всех амплуа был гений комик, Трагик, простак, злодей, плут, Игрок, что печатью мечен, инженер, Резонёр, слуга. Но актер не богова свечка и не чертова кочерга. Его паства толпа у кассы, его храм галерка, Вертеп. Он за клоуна и гимнаста, Его жесты, вино и хлеб. В балагане толпа людская, так изволь получить паек. Тем, что в рай, таких не пускают даже с Краю, Только в раек. Встаешь на свои колена и глядишь, Не совсем дыша, как шевелятся доски сцены, Потому что в них есть душа. То король, то бродяга, то есть каждый раз все Новая роль. Лицедействуешь так на совесть. А открывать свое сердце изволь. Что получишь в ответ по праву? То любовь, то лишь медный грош. То овации и крики браво, то из ложи швыряют Нож. И любовь чрезмерна, и плети. Зацепило не гнись, держись. Ты уже променял все на свете на дурманящий запах Кулис. Вот тогда и беда поверит, Что, как ангел, ты неуязвим. Ну а может, как Том и Джерри или просто Как клоун и мим. За свой дар игры невозбранной ты и быть и Не быть готов. Бог хранит дураков и пьяных, а еще Бережет шутов. Это ласка и это тоска. Маска тьмы, пустоты костюм тонкой пленкой цветной Раскраски слепит глазки, Морочит ум, Слепит глаз и морочит ум. И когда с пропоротым сердцем наш герой приходит Домой, там пьянчуги лезут погреться, Проститутки кричат: "Ты мой!" На его истекающий голос собираются упыри. Он идет, излучая веселость. Что с того, что дыра внутри? Что с того, что внутри колодец, Коридор извилистых строф? Он внутри и снаружи, то есть он раздвоен между Миров. Он идет, запинаясь за звезды, И под кожей не кровь вода. Я не очень верю тверёзым, но и пьяным совсем Не всегда. Вечер звал, и он снова новый, искромётен, Жив и игрив. Снова зритель глядит, зачарован, Как он сказки плетет мотив. Среди тех, кто забыл о вздохе, Я та девочка в первом ряду. Я не в городе, не в эпохе, вслед за Ним без оглядки иду. Я ребенок смешном балагане, в сказке под названием Жизнь. Я дрожу перед злыми врагами и в восторге От криков бис. Белый грим Пьеро с Арлекино, и сердечко в груди Тук-тук. Я уже почти Коломбина. Я забыла, что это глюк. Покатайся в аттракционе притяжений этих мук на Машинке или в вагоне между лицами и вокруг. Там веселые шутки, пляски и в финале оркестр Трам-парам. Я не очень верю паяцам, лицедеям и джокерам. Но койот и ворон хохочут, говорят мне: "Окстись, это сон". Только сердце проснуться не хочет, Как у всех, кто бывал влюблен. Я люблю сияющий морок и пьянящий мотив и стих. И я не верю поэтам, актерам, хоть при этом Одна из них. В нашей сказке прекрасной, дурацкой каждый пленник, Король, слуга. А реальность без декораций устрашает так, Как нага. Аплодируют простолюдины, И ты знаешь, на что идешь. Заглянув за кулисы картины, никогда уже не уснешь. Мы, актеры, танцоры, поэты постоянно живем на ноже. Инквизиция это не где-то, это то, Что случилось уже. Так не вздрогни, когда из ножен кто-то в зале Вынул клинок. Улыбнись всей открытой кожей. Эта боль лишь сбивает с ног. Это ласка и это тоска. Маска тьмы, пустоты костюм тонкой пленкой цветной Раскраски слепит глазки, морочит Ум, слепит глаз и морочит Ум.