Про футбол

Уж я не знаю, как вы все, дорогие вы Мои, а вот лично я, как только лето придет, Я ведь житья не имею исключительно через него, Через этот проклятый футбол. Летом-то в разговорах один футбол, В газетах каждый день пишут про футбол. По радио четыре раза в день марш этот запузыривают. А что у нас на дворе делается? Вот я сама, Мне шестьдесят девятый год, С апреля месяца и по ноябрь делаюсь футбольнная Полузащитница. Как же? Мальчишки у нас дворе начинают играть. Снег еще не сошел, они по сугробам уже прыгают И кричать: "Аут, аут, аут!" Ну, а как они зачили это аут хоть, Значит, должна я выходить на защиту своего окошка. В первом этаже у меня окно. Так вот, цельный день стоишь перед окном и ждешь Прямого попадания мяча. Ведь хочется мяч лучше на голову принять, Чем на стекло. И все равно, знаете, защищай, не защищай, На неделе четыре раза мяч тама. А если мяч тама, Стекольщик, знаете, сколько с меня берет? Ну, я говорю, что я полузащитница, Потому что нет-нет, а приходится переходить в Контрнаступление. Если очень близко к окошку ребята сделают ворота, Беру швабру и кидаюсь в атаку. А за что я его еще не люблю футбол Это что мне самой за него болеть никак то Есть нельзя. И это я точно говорю, Потому пробовала уже, болела. Это когда? А, позапрошлый год уговорили меня сын с Невесткой поехать с ними на самый главный московский Стадион, поглядеть настоящий календарный матч Тет-а-тет. Ну и приоделась я как могла. Платье надела новое, штапельное, кабинетное. Знаете, По черном полю горошек величиной с арбуз. Парадные полутапочки, полу галоша была, Сверху байка, снизу лайка. Это у нас только физкультурники носили и старухи, А больше никто. Косынку взяла заграничную, Синтетическую, вискозы пополам с рогожей. Ну и поехали. Это что в метро делалось, когда люди спешили на Футбол, я вам сказать не берусь. Только я так думаю, Сельдям в бочке просторнее. Промеж сельдей хоть рассол есть, А в метро никакого рассола нет. Люди так сплюснуты, к станции подъедут, Не сразу друг от дружки отцепляются. Я уж думала, хуже не бывает. Ан, у самого-то стадиона еще еще круче. Я сама там наблюдала, как народ одну лошадку чуть Насмерть не задавил. Ну как же? Конный милиционер верхом на коне, И народ притиснул этого коня к забору так, Что все слышали. Конь, то есть лошадь, закричала нечеловеческим Голосом: "Граждане, отпустите хоть душ на покаяние". То есть она не по-русски говорит, а ржет по-своему. Так ведь понять-то можно, об чем ржат. Ну ладно, Кое-как протискались мы на свои места, Сели. Я смотрю, внизу на лужайку убегают двадцать Молодцов с голыми коленками, и такие все здоровые, Крепкие. У каждого на спине номер, Как на грузовике, а обувь у них такая, Я сроду не видала. Подошва, словом, кирпич. И еще снизу подошвы, как из забора гвозди торчат. И начинают они играть, как все равно мальчишки у Нас во дворе. Только напор у них больше. Правда, я уж про себя думаю: "Слава тебе, Господи, что мое окошко далеко от этого стадиона. Ведь эти не то что стекло, раму высадят". И еще, помню, сказала я сыну: "Паша, Пашенька, а не пробовали раздать им каждому по Своему мячу по отдельному? Может, они б тогда из-за одного-то мяча этого Драться перестали". А вокруг меня что делают среди зрителей? Я только смотрю и диву даюсь. Справа от меня сидит гражданин, себе солидный, Высокий, толстый. Щеки со спины видать, на лысине двойной зачес туда И обратно. Это так волосок к волоску пришлюнить это часа два Работы. Пиджак на нем разрисованный, Как диван, весь в капельках. Портфель в руках двуспальный, раскладной. Ну, сразу ясно директор. Вдруг этот директор вскочил на скамью, По своему же портфелю пляшет. Весь зачес у него стал дыбом, как забор вокруг Головы, а сам орет так, что у него сейчас Жилы лопнут. А кому он орет? Игрокам на поле. Они его и слышать не могут, а он надрывается: "Куда бьешь, мазила?" Ой, я хочу от него отодвинуться, Но вижу слева еще опаснее. Слева сидит мама с ребенком, и я смотрю уже Не мама, а ребенок свою мамочку успокаивает. Он говорит ей: "Мамочка, не дерись ручками, Мамочка, не лягайся ножками, как лошадка. Мамочка, вынь пальчики из ротика, Перестань свистеть хоть на минутку, ну смотри, Вон все тети сидят как следует. Ты одна шелишь, словом, беспризорница". Пониже меня Сидят старик со старухой. Вы поверите ли? Она с виду лет на десять Постарше меня. Ну, тихая такая старушка, Как белая мышка все равно. И зубов уж нет никаких. И вдруг я слышу, она своему старичку говорит: "Ну что, Карпыч, припухла твоя Динамо-то?" Язык ему кажет. А старик ей отвечает: "Ничего, Сейчас твою Торпедо разгромят и тебе попадет лично От меня". Я думаю, это ж сумасшедший дом. Надо убираться отсюда подобру-поздорову, Пока цела. И только я так подумала, смотрю, У самых ворот свалка, человек восемь игроков один На другом. Только руки торчат, Ноги, головы и мяч по ним прыгает. Народ шумит, судья свистит. Я думаю, что ж теперь, забьют они или не Забьют, забьют или не забьют. Мяч опять полетел. И я слышу, что уже кричу, понимаете, Я, я сама. Я кричу: "Судью на мыло!" Вот тебе раз. В полчаса сделалась я болельщицей. И уж после этого я так стала бушевать. На меня этот директор прям пальцем показывал. Эту, говорит, бабку поставить в ворота, она ни Одного мяча не пропустит. Ой, зато на обратном пути меня сын с невесткой Прямо на руках несли. Ведь сердце-то мне не молодое. Разве мне можно так волноваться-то? Вот я почему от себя этот футбол-то отставляю. И когда по радио они бормочут, кто кого на Поле догнал, кто мимо промазал, Кто кому чего сломал или вывихнул, Или оторвал, я в каждое ухо вот по такому Куску ваты затискиваю, чтобы не слыхать их вовсе.