Колумб русской музыки

Есть пустынный Край, Безотрадный Брег, Там на Полночи Далеко. По санному первопутку в морозный день 1817 года из смоленского села Новоспасского Не спеша двигался возок. По всему было видно, что он отправился в дальнюю Дорогу. Для учения в пансионе держал путь в столицу, Петербург, юный обитатель Новоспасской усадьбы Михаил Глинка. Мальчик развлекал сопровождавших его родичей Рассказами о разных странствиях и играми в Знаменитых путешественников. То превращался он в Робинзона Крузо, А сестренку при этом заставлял играть Пятницу, То воображал себя Васко да Гамой или Колумбом, Да так живо, что сам начинал верить, Будто едет открывать новые страны. Ведь Колумб открыл Америку, и я, Убежденно говорил Глинка, открою какую-нибудь землю. Родные ласково подтрунивали над пылким воображением Мальчика. Думал ли, гадал ли тогда кто-нибудь из Них, как близок к истине четырнадцатилетний Подросток, вообразивший себя Колумбом? Прошло почти двадцать лет. В руках у Глинки тонкая, изрядно потрепанная книжка. Видно, не один раз перелистывались страницы Альманаха "Полярная звезда", где впервые была Напечатана дума Кондратия Рылеева "Иван Сусанин". Сейчас в Петербурге, где после долгих странствий Вновь поселился Михаил Глинка, Он с новым интересом вчитывается в знакомые еще с Юных лет и такие волнующие строки: "Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги, Сусанину с сердцем вскричали враги. Мы вязнем и тонем в сугробинах снега, Нам знать, не добраться с тобой до ночлега. Предателя, мнили, во мне вы нашли. Их нет и не будет на русской земли. В ней каждый отчизну с младенчества любит и душу Изменой свою не погубит". Вот он, сюжет для национальной оперы. Лучшего, пожалуй, не сыщешь. В воображении Глинки ожила сцена в лесу из думы Рылеева. Проклятый безумец! Ответ нам давай: куда ты зовешь Нас, скажи нам, куда? Куда? Куда завел я вас, куда и серый волк не Забегал, куда и черный вран Костей не залазил, туда завел я вас, Где глушь гладь, где вам от лютой вьюги Погибать, где вам голодной смертью помирать. Погибли! Но мой край Спасен! Русская! Вот завел врагов в непроходимую лесную глушь Иван Сусанин. Он знает, грозит ему неминуемая гибель. Но даже перед лицом смерти не дрогнул русский Крестьянин-патриот. С гневом бросает он своим мучителям слова, Полные гордого сознания правоты, Презрения к смерти и безграничной любви к отечеству. Кто русский по сердцу, тот бодро и смело, И радостно гибнет за правое дело. Лучший писатель России Пушкин, Молодой критик Белинский ратуют за правдивый показ в Театре доблестных народных героев. Очередь за музыкантами. Что ж, Глинка не заставит себя ждать. Порой довольно искры, чтобы разгорелось пламя. Работа у Глинки закипела. Словно по волшебству сложились и план, И название, и весь характер будущего произведения. Глинка обмакнул перо в чернила и твердой рукой вывел На чистом листе: "Иван Сусанин. Отечественная героико-трагическая опера". Остановился, подумал и приписал: "В пяти действиях или частях". Холодная и дождливая петербургская осень незаметно Переходит в зиму. Короче становится день. Спозаранку зажигается желтое ожерелье уличных Фонарей. Дрожащий свет от фонарей падает на одну из афиш. В афише значится: на Большом театре сегодня, В пятницу, двадцать седьмого ноября сего тысяча Восемьсот тридцать шестого года российскими Придворными актерами представлена будет в первый раз "Жизнь за царя" оригинальная большая опера, Музыка Глинки. В ложе второго яруса стоит, укрывшись бархатной Портьерой от любопытных глаз, Михаил Глинка. Как сквозь дымку доходит до его сознания все Происходящее вокруг. Вдруг сквозь нестройный гул голосов явственно Доносится с верхних ярусов: "Пушкин! Пушкин!" Глинка перегнулся через барьер ложи. Быстрой и легкой походкой направлялся к своему месту Пушкин. Вот он опустился в крайнее у прохода кресло в Одиннадцатом ряду, вот поднял голову, Словно ища кого-то, и сразу же встретился глазами с Глинкой. Поэт и музыкант обменялись дружеской Улыбкой. Пушкин приехал! Теперь Глинка не одинок в этом огромном театре. Как-то оценит первый поэт России первую русскую Оперу Михаила Глинки? Первые же звуки увертюры настораживают публику. Какой несокрушимой силой, решимостью и энергией веет От этой краткой, но внушительной темы! Но в оркестре уже возникла другая трогательная и Скорбная, по-русски задушевная мелодия, А и ее, едва успела она замереть, В свою очередь перехватил мотив полной тревоги, Предчувствие надвигающейся беды и вместе с тем Готовности к борьбе. Струны сердца русского человека трогала музыка Михаила Глинки. Каждый ее звук живо воскрешал в памяти родные Напевы, будто где-то когда-то уже слышали сидевшие в Тот вечер в переполненном зале любители Отечественных песен нечто похожее и на первый Мужественный хор крестьян, и на раздольное пение Гребцов под балалаечный наигрыш, И на свадебный женский хор. "Разгулялися, разливалися воды Вешние по лугам" и на Овеянную девичьей грустью песню Антониды. "Не о том скорблю, подруженьки", Запевает Антонида после того, как враги силой увели Ее отца. И в этой жалобно скорбной интонации русской Девушки многие тотчас узнали задушевную песню "Не Осенний частый дождичек", некогда сложенную в Русском духе Глинкой и давно ставшую народной. Не о том скорблю, Подруженьки, горюю Не о том. О мне жалкого ли Девичий, что Скорблю, что том? Слезы льешь ты рекой. Что случилось с тобой? Нас Постигло Лютое Горе. Лютовело к Нам в дом вошло. Были Враги у нас, взяли Сейчас. Как были здесь враги? Взяли отца у нас, взяли Отца. А сам Иван Сусанин? Вот он размышляет, мудрый гражданин, О судьбах Родины. А вот он, Сусанин, добрый и ласковый отец, Предается тихим семейным радостям. Вот в гневе отталкивает врагов своей отчизны славный Патриот и бесстрашно принимает смерть. Всюду и во всем пахарь костромич Иван Сусанин Подлинно русский народный характер. Нельзя было правдивее воплотить его в музыке, Чем это сделал Михаил Глинка. "Ты взойдешь, моя заря", В предсмертный час произносит эти слова Иван Сусанин. Вкладывая в них и неизбывную скорбь, И беззаветное мужество, и непоколебимую веру в Правое дело. В настороженной тишине театрального зала у публики, Взволнованной и потрясенной до слез, Рождалась мысль: взошла заря русской музыки. Сегодня, в этот вечер, наконец, Родилась национальная русская опера. Между тем спектакль шел к концу. В последний раз поднялся театральный занавес. С могучим "Славься!" На устах вышли на Красную площадь несметные толпы Народа в праздничных одеждах. От ликующих звуков торжественного гимна, В который вплелся колокольный звон, Казалось, светлее и ярче разгорается солнце и Радостью полнятся сердца людей. Такого народного торжества никогда еще не видела Русская сцена. Такой музыки от века никогда никто на ней не Слыхал. "Положительно, Михаил Иваныч, Ты волшебник! Или еще лучше сказать Колумб", Громко, чуть ли не на все фойе, Произнес после окончания спектакля эти слова Известный литератор, ученый и музыкант и пламенный Поклонник музыки Глинки Владимир Федорович Одоевский. "Господа, торжественно обратился он к Кучке молодежи, столпившейся подле них, Сегодня мы свидетели события небывалого. Своею оперой Михаил Иваныч Глинка открыл то, Чего давно уже ищут, но не находят в Европе, Новую стихию в искусстве. Да, да! с жаром воскликнул Одоевский. Могу вас уверить, с этой оперой начинается новый Период, период русской музыки. А такой подвиг, господа, скажу прямо, Есть дело не только таланта, но и гения". Громкая торжественная речь Одоевского доносилась до Группы сановных зрителей, шествовавших к выходу. Гений! Колумб! Новая стихия! С саркастической усмешкой повторил лысый старец, Облаченный в парадный мундир. Этот молодой сочинитель и от русского отстал, И к иностранному не пристал. Совершенно согласен с мнением вашего сиятельства, Подхватил маленький юркий его спутник с орденом на Шее. Этакую, с позволения сказать, Оперу разве что ямщикам да кучерам слушать впору. Одоевский с негодованием обернулся. Полно тебе, Владимир Федорович. Глинка был совершенно спокоен. Нимало я этим мнением не уязвлен. И если хочешь, даже доволен. В глазах Глинки зажглись озорные огоньки. Кучера-то ведь дельней господ. Ну как, Михаил Иванович, по прежнему не унимаются Аристократы наши? Все еще скрежещут злобой? Спросил Глинку Пушкин недели две спустя после Премьеры на дружеском обеде, данном в честь Михаила Глинки. Хозяин дома предоставил слово известному покровителю Искусств, музыканту-любителю графу Михаилу Юрьевичу Вельгорскому. Михаил Юрьевич не спеша вынул из кармана сюртука Сложенный вчетверо лист бумаги и, Откашлявшись, прочитал. Пой в восторге русский хор. Вышла новая новинка. Веселися, Русь, наш Глинка уж не Глинка, А фарфор. Гости дружно захлопали, но это было только начало. Свой шуточный куплет, славящий Глинку, Прочел поэт Петр Андреевич Вяземский, За ним Жуковский. Каждый из куплетов исполнялся хором добровольцев из Гостей на музыку, которую только что сочинил Одоевский. Пушкин писал что-то на клочке бумаги, Потом протянул его Михаилу Глинки. Слушая сию новинку, зависть злобою омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку затоптать не может в Грязь. Истина, открытая Глинкой, изложена им в трех словах. Создает музыку народ. А что же остается на долю композиторов? Очевидно, разрабатывать эту драгоценную руду. Среди незавершенных записок композитора бросались в Глаза примечательные строки. Песни, слышанные мною в ребячестве, Были первою причиной того, что впоследствии я стал Преимущественно разрабатывать народную русскую Музыку. Прошли годы. Люди стекаются в театры, чтобы насладиться музыкой Ивана Сусанина и Руслана и Людмилы. На симфонических концертах звучит Камаринская, Поют романсы Глинки в каждом доме, Где только есть любители музыки. Родина любовно приняла великое народное искусство Михаила Глинки, Чтобы хранить его вечно.