Незабываемые встречи

Мне часто вспоминаются дни далекой молодости, Лето 1936 года. Небольшой особняк, Окруженный живописным садом в одном из тишайших Переулков Сочи, дом Николая Алексеевича Островского. Там я бывал много раз. В Сочи я проводил свои летние каникулы, Аккомпанировал певцам и инструменталистам, Приезжавшим на гастроли в концертный зал "Ривьера", Где за это получал своеобразную стипендию, Комнату с питанием, а иногда и маленькое денежное Вознаграждение, вполне соответствующее моему Студенческому чину. Почетное приглашение побывать у Островского и Опробовать новый рояль, который ему недавно Привезли, меня, естественно, весьма обрадовало. И вот мы, Виолончелист Смоленский и я, еле дыша от волнения, Подошли к заветной калитке. "Ждем вас, проходите, пожалуйста", Любезно пригласила нас мать писателя Ольга Осиповна, Встречая в маленькой передней. "Коля на веранде, прошу сюда". Николай Алексеевич лежал почти неподвижно. Больно было видеть молодого человека, Лишенного зрения, пригвожденного в расцвете сил к Постели. Он в военной гимнастерке с ромбом в петлицах. Ему было присвоено звание бригадного комиссара. В руке небольшая палочка с ленточками, Которой он отгонял комаров. Рука эта едва-едва двигалась, а иногда вдруг совсем Застывала, словно окостенев. Мы говорили почему-то шепотом и старались не Смотреть друг на друга. Казалось, загорелые обветренные лица совсем не Вязались с обстановкой квартиры, Хозяин которой так тяжело болен. Но через несколько минут это впечатление рассеялось. Николай Алексеевич бодрым, веселым голосом Поздоровался с нами, и беседа завязалась. Мы рассказывали ему последние московские новости, Говорили о вышедших книгах, стихах, О театральных премьерах. Островский очень интересовался успехами советского Искусства, и разговор принимал все более и более Непринужденный характер. Вечер закончился импровизированным концертом. По просьбе Николая Алексеевича я сыграл на рояле Вальс-фантазию Глинки и аккомпанировал Смоленскому, Который исполнил несколько виолончельных пьес Глазунова, Рахманинова. Мы ушли поздно вечером, очарованные Непринужденностью и мягкостью хозяина, Окруженного заботами и вниманием большой дружной Семьи: матери, сестры Екатерины и брата Дмитрия. Жена писателя Раиса Порфирьевна была в это время на Работе в Москве. Через пару дней телефонный звонок: "Заходи, не стесняйся, не помешаешь", Услышал я голос писателя. "Рояль настроили, а играть некому. Ты где? На Ривьере? Приезжай". И снова та же веранда, Окна распахнуты настежь, бесшумно покачиваются Кипарисы. Тишина. "Да, великое дело музыка", Словно подытоживая свои мысли, сказал Островский После того, как отзвучали последние аккорды рояля. "Радостно, что она теперь достояние каждого, А не только избранных". Он неожиданно прервал беседу и после короткой паузы Попросил сыграть что-нибудь, напоминающее шум моря, Движение волн. "Я очень скучаю по морю", жаловался Николай Алексеевич. "Раньше эту дачу хотели строить на побережье, Но потом решили, что шум прибоя будет меня утомлять. Вот и поселились на горе. Так вот, поройся в памяти и начинай". Я играю этюд Листа. Островский слушает молча. По его лицу вижу, что музыка ему нравится. Однажды Николай Алексеевич попросил меня сыграть Что-нибудь из произведений Чайковского. Я попытался исполнить фортепианный цикл "Времена Года", но вскоре сбился. "Открой нотный шкаф, сказал Николай Алексеевич. Если не ошибаюсь, сочинения Чайковского лежат на Третьей полке снизу". Островский знал точно, где и в каком порядке Расставлены книги и ноты его обширной библиотеки. "Чайковский открывает в моей душе новые ощущения и Чувства", делился со мной Островский. Мне пришлось видеть в своей жизни много крови и Страданий. Мы росли в трудное время, не щадили врагов и Не всегда находили время беречь себя. Сцены Гражданской войны живут в моей памяти как цепь Бесконечных походов, как жгучая ненависть к врагу. А нежности и любви выпало на наш век немного. В этот же день участники струнного квартета имени Вильйома были у Островского и играли ему квартет Чайковского. "Знаешь, что меня больше всего поразило в этом Произведении? сказал писатель. Скерцо. Я хотел бы добиться такого же динамичного развития Мысли в новых главах моей книги". Однажды Николай Алексеевич попросил меня сыграть Какую-нибудь польку. Я сыграл ему несколько разных полек, Но ни одна из них не произвела на него Впечатления. "А эту ты знаешь?" Спросил он и начал напевать и насвистывать Итальянскую польку Рахманинова. Очень она полюбилась Островскому. Оказывается, он в молодости играл ее на гармони, Но не знал названия и автора музыки. Эту польку он искал давно и впоследствии ввел ее Как музыкальный образ двенадцатую главу романа "Рожденные бурей", где графиня Могильницкая играет в Лесной избушке партизанам. Часто бывала в доме писателей и охотно там пела Артистка Вера Духовская. Романсы Рахманинова, Чайковского, Глинки, арии из опер, украинские народные песни. Их особенно любил Николай Алексеевич и часто сам Подпевал. Так примерно строилась программа каждой Встречи. Как-то Духовская и я исполнили Островскому Новую, тогда еще только написанную песню "Орленок". Эту песню он слышал впервые. Мы исполняли ее по рукописи. "Да это наша песня!" Воскликнул он, "Как жаль, что орленка не было среди Нас, комсомольцев, пятнадцать лет назад на фронтах Гражданской войны не хватало таких песен". Островский очень полюбил песню про орленка. Часто он приятным грудным голосом тихо напевал: "Орленок, орленок, товарищ крылатый, Ты видишь, что я уцелел". Известные артисты, приезжавшие в Сочи, Буквально рвались к Островскому, И мне приходилось выступать в скромной роли их Аккомпаниатора. Кто только не побывал в этом доме, Где так любили музыку! Всех вспомнить и перечислить невозможно. Импровизированные концерты проходили на большой Веранде, где стояли рояль и кровать. Кроме домашних и гостей, а их в доме было Всегда много, наши концерты слушали и соседи из Окружающих домов. Однажды я был у него один, без артистов. Мы разговорились, И Николай Алексеевич очень удивился, Что учусь на композиторском факультете и собираюсь Стать композитором. "А я-то думал, что ты только пианист", Сказал он. "Сыграй мне, пожалуйста, что ты сочиняешь?" Я сыграл недавно законченную сонатину и показал Несколько отрывков из оперы "Капитанская дочка", Над которой тогда работал. "Знаешь что, Дzyга?" Так называл меня Островский за мою чрезмерную Подвижность. Дzyга по-украински волчок. "В сонатине мне разобраться трудно, Не понимаю я еще такой музыки. А вот хор девушек и солдат "Мы в фортеции Живем" из оперы я слушал с удовольствием, Как будто побывал в Белогорской крепости. Тебе нужно и в дальнейшем писать мелодичную песенную Музыку. Поедешь в Москву, возобновишь занятия в Консерватории, а когда кончишь оперу, Напиши несколько песен о Гражданской войне, Только таких, как "Орленок"". Слова любимого писателя глубоко запали мне в душу и Надолго врезались в память. Ровно через год я окончил консерваторию, Закончил клавир оперы и написал свою первую песню "Как у дуба старого", посвященную конникам Буденного, героям Гражданской войны. Как у дуба старого над лесной криницей кони Бьют копытами, гривой шелестя. Ехали, мы ехали селами, станицами, По над тихим Доном, Гордость их себя. Ехали мы, селами, станицами, по Над тихим Доном, гордость их Себя. Где от кустов малиновых соловей, Соловушка нашумели листьями, стройный на Полях. Поднималось солнышко, молодое солнышко. Нас встречали песней, песней на Полях. Поднималось солнышко, молодое солнышко. Нас встречали песней, песней на Полях. Эх, ты степь широкая! Жизнь в захолстою. Край родимый радостный, хорошо в нем жить. В нем и мы, казаченьки, люди краснозвездные, Коннице Буденного смело мы служили. Нем краснозвездные, Коннице Буденного смело мы Служили. Как приедем, скажем мы боевому маршалу: "Мы пришли, чтоб родину нашу защищать. Ни землинки травушки, ни простора нашего мы Наземным ворогам в жизни не Видать! Ни землинки травушки, ни простора нашего мы Наземным ворогам в Жизни не видать!" Кони бьют копытами над лесной криницей. Поседлали конники боевых коней. Ехали мы, ехали селами, станицами Над тихим Доном, гордость их себя Солится в ней пар тихий дома, Храмы в степи. Конец августа 1936 года. В гостеприимном доме писателя шумно. Певец Павел Лисициан и я даем прощальный концерт. Вечером мы уезжаем в Москву и с грустью расстаемся С любезным хозяином и его семьей. Николаю Алексеевичу очень понравилось пение Лисициана, которого он слышал впервые. «Благодари судьбу, Павлик, что ты родился в это Прекрасное время. Тебе только двадцать два года, И ты, сын простого шахтера, уже солист столичного Театра. Спой еще, Павлик. Дzyга, подыграй ему». Пускай зима погасит солнца светлый луч и Покроет эфир цепью Сумрачных туч. Знаю я, где искать без света солнца и Лучей, и рассвета прекрасной Зари в Небесах. О, дорогая, в Твоих лишь Глазах. Пускай зима покроет снегом все цветы и Суровой рукой рассеет Лепестки. Знаю я, где искать цвет прекрасный, Несмотря на холод дней ненастных, Розу в свежей пышной красе. О, Дорогая, в Твоей лишь Душе. Этот луч, что в глазах твоих всегда блестит, Которого ничто не может погасить, Тот цветок, что душа сохраняет, Что никогда не увядает, Пережив весенние Дни. О, дорогая, То блеск Красы. После короткой прощальной беседы мы обещаем зайти к Николаю Алексеевичу в Москве. Мог ли я думать, что эта встреча будет последней И через несколько месяцев оборвется жизнь Несгибаемого духом, Полного новых замыслов писателя-большевика?