Прощайте мадемуазель Вероника

Если кончат дни под крылом голубки, Что вполне реально, раз мясорубки становятся Роскошью малых наций, после множества комбинаций Марс перемещается ближе к пальмам, а сам я мухи Не трону пальцем даже в ее апогей в июле. Словом, если я не умру от пули, Если умру в постели в пижаме, ибо принадлежу к Великой державе, то лет через двадцать, Когда мой отпрыск, не сумев отоварить у баб ровый Отпрыск, сможет сам зарабатывать, Я осмелюсь бросить свое семейство. Через двадцать лет, окруженный опекой по причине Безумия, в дом с аптекой я приду пешком, Если хватит силы за единственным, Что теперь в России не наполнит, Хоть против грави, возвращаться за тем, Что тугой оставил. Это сфере нравов сочтут прогрессом. Через двадцать лет я приду за креслом, На котором ты предо мной сидела в день, Когда для Христова тела завершались распятия муки. В пятый день Страстной ты сидела, Руки скрестив, как Бонапарт на Эльбе, И на всех перекрестках белели ветки. Ты сложила руки на зелень платья, Не рискуя их раскрывать в объятья. Данная поза при всей приязни это лучшая тема для Нашей жизни. И она отнюдь не недвижимость. Это апофеоз нас самих, предмета, Замена смирения простым покоем, То есть новый вид христианства, коим долг дорожить и Стоять на страже тех, кто должен быть способен, Даже когда придет Гавриил с тубою, Мертвый предмет продолжать собою. У пророков не принято быть здоровым. Прорицатели в массе увечны. Словом, я не более зряч, чем Назонов в Калхас. Потому прорицать все равно, что Кассу сильный вид из Зевак подносить к забралу, все равно, Что учить алфавит по Брайлю. Безнадежно. Предметов, по крайней мере, На тебя похожих на ощупь в мире, Что называется, клотно в пахах. Каковы твои жертвы, таков оракул. Ты, несомненно, простишь мне этот гаевский тон. Это лучший метод сильные чувства спасти от массы Слабых. Греческий принцип маски снова в ходу, Ибо в наше время сильные гибнут тогда, Как племя слабых плодится и в росте, И опытом. Прими же сегодня как мой постскриптум к Теории Дарвина столь пожухлой эту новую правду Джунглей. Через двадцать лет, ибо легче вспомнить То, что отсутствует, чем восполнить это чем-то иным Снаружи. Ибо отсутствие, право, хуже, чем твое отсутствие. Новый Гоголь, насмотреться сумею, Бесспорно, вдоволь, без оглядки вспять, Без былой опаски, как волшебный фонарь Христовой Пасхи, оживляет под звуки воды из крана спинку Кресла пустого, как холст экрана. В нашем прошлом величье, в грядущем проза. Ибо с кресла пустого не больше спроса, Чем с тебя, в нем сидевшей лагард и тише, Руки сложив, как писал я выше. Впрочем, в сумме своей наших дней объятья много Меньше раскинутых рук распятия. Так что эта находка певца хромого сейчас на Страстной шестьдесят седьмого предо мной маячит Подобием вето за прыжки в девяностые годы века. Если меня не спасет птичка, то есть если она Не снесет яичко и в сем лабиринте безысходном, Ибо у смерти есть варианты, предвидеть которые тоже Долги, я останусь один. И, увы, с подобной холеры доноса отправки в лагерь. То если только не ложь, что Лазарь был воскрешен, То я сам воскресну, тем скорее, Знаешь, приближусь к креслу. Впрочем, спешка глупа и греховна. Али. То есть некуда так поспешать. Едва ли может крепкому креслу грозить погибель, Ибо у нас на востоке мира служат трем поколениям Кряду. А я исключаю пожар и кражу. Страшней, что смешать ему с гноем лучей других Любовников. На этот случай я даже сделал окошко в зарубке, Изобразив голубка голубке. Пусть теперь кружит, как пчелы в улье по общим Орбитам столов и стульев кресло вдвоем в ночной Столовой. Клеймо не позор, а основа новой Астрономии, что перейдем на шопы, Подтверждает армейско-теремный опыт заклейменной Вещи из точных твердых взглядов на мир у живых И мертвых. Так что мне невзирать, Как в подобные лица, на похожие кресла с тоской В улицах. Я не сборщик реликвий. Подумай если Эта речь длинновата, что речь о кресле только повод Проникнуть в другие сферы, ибо всякой великой веры Остаются, как правило, только мощи. Так что держатели любви коль вещи те, К которым ты прикоснулась ныне, Превращаю при жизни твоей в святыни. Посмотри, доказуют такие нравы не величье певца, Но его державы. Русский орел, потеряв корону, напоминает сейчас Ворон. Это старость орлов и Иегова страсти, Обернувшийся следствием, эхом власти. И любовная песня немногим тише. Любовь имперское чувство, ты же. Такова, что Россия к своей удаче говорить не может С тобой иначе. Пиро с постоит и вбирает тёплый воздух прихожей. Стояк за каплей падает капли странно, Скромно. Стрекочет будильник под лампой. Ровно падает свет на пустые стены и на цветы У окна, чьи тени стремятся за раму вкрадлись в Квартиру, и вместе все создает картину того, В этот миг и вдали, и возле, как было До нас и как будет после. Доброй ночи тебе, да и мне не бденье. Доброй ночи стране моей. Для сведения личных счетов со мной пожилая оттуда, Где посредством весточки или просто чуда ты Превратилась в почтовый адрес. Деревья шумят за стеклом, и адрес с крыши Представляет границу судок. В неподвижном теле порой рассудок открывает в руке, Как в печи заслонку. И Пиро за тобой бежит вдогонку. Не догонит, поелику ты, как омут. Что есть облик небыль? Конечно, облик души для мужчины. Не так ли, муза? В этом причины и смерть союза, Ибо души бесплодны. Ну и что ж, тем дальше ты от меня. Не догонишь даже на прощанье губы. На том спасибо. Величава наша разлука, ибо навсегда расстаемся. Смолкая цифра, навсегда ни слова, А вправду цифра чинуды. Когда мысли растем травой и лихою в эпоху и Век. С лихою в эпоху и век, в эпоху И век, в эпоху и век, в эпоху и Век с лихою.