Борис Годунов, Москва. Дом Шуйского: Да здравствует великий государь!

Да здравствует великий государь! Простите же вы, гости дорогие. Благодарю, что вы моей хлеб-солью не презрели. Простите. Добрый сон. Насилу убрались. Ну, князь Василий Иванович, Я уж думал, что нам не удастся переговорить. Вы что рот разинули? Все вам господ подслушивать. Взбирайтесь со стола да ступайте вон! Что такое, Афанасий Михайлович? Чудеса, да и только. Племянник мой, Гаврила Пушкин, мне из Кракова гонца прислал Сегодня. Ну? Странную племянник пишет новость. Сын Грозного-- Постой, Державный отрок, По манию Бориса убиенный. Да это уж не ново. Погоди! Димитрий жив. Вот на! Какая весть! Царевич жив. Ну, подлинно чудесно. И только-то? Послушай до конца. Кто б ни был он, спасенный ли царевич или Некий дух во образе его, или смелый плут, Бесстыдный самозванец, но только там Димитрий появился. Не может быть. Его сам Пушкин видел, Как приезжал впервой он во дворец и сквозь ряды Литовских панов прямо шел в тайную палату короля. Кто ж он такой? Откуда он? Не знают. Известно то, что он слугою был у Вишневецкого, Что на одре болезни открылся он духовному отцу, Что гордый пан, его проведав тайну, Ходил за ним, поднял его с одра и с Ним потом уехал к Сигизмунду. Что ж говорят об этом удальце? Да слышно, он умен, приветлив, Ловок, По нраву всем, московских беглецов обворожил. Латинские попы с ним заодно. Король его ласкает и, говорят, Помогу обещал. Все это, брат, такая кутерьма, Что голова кругом пойдет невольно. Сомнения нет, что это самозванец. Но, признаюсь, опасность немала. Весть важная, И если до народа она дойдет, То быть грозе великой. Такой грозе, Что вряд царю Борису сдержать венец на умной голове. И поделом ему. Он правит нами, как царь Иван, Не к ночи будь помянут. Что пользы в том, что явных казней нет, Что на колу кровавом всенародно мы не поем канонов Иисусу, Что нас не жгут на площади, а царь своим Жезлом не подгребает углей? Уверены ль мы в бедной жизни нашей? Нас каждый день опала ожидает, Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы, А там в глуши голодна смерть иль петля. Знатнейшие меж нами роды где? Где сидские князья, где Шестуновы, Романовы, отечества надежда? Заточены, Замучены в изгнании. Дай срок, тебе такая ж будет участь. Легко ль скажи, мы дома, как Литвой, Осаждены неверными рабами. Все языки, готовые продать, правительством Подкупленные воры. Зависим мы от первого холопа, которого захочем Наказать. Вот Юрьев день задумал уничтожить. Не властны мы в поместьях своих, Не смей согнать ленивца, рад не рад, Корми его. Не смей переманить работника, не то в приказ Холопей. Ну слыхано ль хоть при царе Иване такое зло? А легче ли народу? Спроси его. Попробуй, самозванец, им посулить старинный Юрьев День, так и пойдет потеха. Прав ты, Пушкин, но знаешь ли, Об этом обо всем мы помолчим до времени. Вестимо, Знай про себя, Ты человек разумный, всегда с тобой беседовать я Рад. И если что меня подчас тревожит, Не вытерплю, чтоб не сказать тебе. К тому ж твой мед да бархатное пиво сегодня Так язык мне развязали. Прощай же, князь. Прощай, брат. До свидания.